Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Настя. Продолжение.

Стали приходить в себя.
- Похохотать хорошо конечно, голову прочищает: - тяжело выдохнул Мамут.
- Говорят, можно эдаким манером и заворот кишок схлопотать, - глотнул вина Румянцев.
1

- От доброго смеха никто не умирал, - огладил короткую бороду батюшка.
- Господа, продолжим, продолжим, - потер руки Саблин.
- Пока Настя теплая.
Сашенька-свет, положи-ка ты мне:
- он мечтательно прищурился,
- потрошков!
- А мне - шейки.
- Мне - плечико, Сашенька, голубушка:
- Бедро! Только бедро!
- Можно:
там вот, где корочка отстает?
- Александра Владимировна, от руки будьте любезны.
И вскоре все уже молча жевали, запивая мясо вином.
- Все-таки:
необычный вкус у человеческого мяса:
а?
- пробормотал Румянцев.

- Дмитрий Андреевич, вы не находите?
- Мясо вообще странная пища, - тяжело пережевывал Мамут.
- Это почему же? - спросил Саблин.
- Живое потому что. А стоит ли убивать живое исключительно ради поедания?
- Жалко?
- Конечно жалко. Мы на прошлой неделе в Путятино ездили к Адамовичам.
Только от станции отъехали - ступица подломилась. Дотащились до тамошнего шорника.
А пока он новую ладил, я на ракиту присел эдак в теньке. Ну и подошла ко мне свинья. Обыкновенная хавронья. Встала и смотрит на меня. Выразительно смотрит.
Живое существо. Целый космос. А для шорника - просто семь пудов мяса.
И я подумал: какая все-таки это дичь - пожирать живых существ!
Прерывать жизнь, разрушать гармонию только для процесса переваривания пищи. Который кончается известно чем.

- Вы просто как Толстой рассуждаете, - усмехнулась Румянцева.
- По проблеме вегетарианства у меня с графом нет расхождений. Вот непротивление злу - это увольте.
- Что значит - прерывать жизнь? - перчил печень Саблин.
- А у яблока вы не прерываете жизнь? У ржаного колоса?
- Колосу не больно. А свинья визжит. Значит страдает. А страдание нарушение мировой гармонии.
- А может яблоку тоже больно, когда им хрустят, - тихо проговорил Лев Ильич.
- Может оно вопиет от боли, корчится, стенает. Только мы не слышим.
- Ага! - заговорила вдруг Арина, вынув изо рта лобковый волос Насти.
- У нас прошлым летом рощу рубили, а маменька покойная всегда окна закрывала. Я говорю - что ты, маменька?
А она - деревья плачут.
Некоторое время ели молча.
- Бёдра удивительно удались, - покачал головой Румянцев.
- Сочные:
как не знаю что:
сок так и брызжет:
- Русская печь - удивительнейшая вещь, - разрезал почку Саблин.
- Разве в духовом шкафу так истомится? А на открытых углях?
- На открытых углях только свинину жарить можно, - тяжело кивал Мамут. Постное мясо сохнет.
- То-то и оно.
- Но жарят же черкесы шашлык? - подняла пустой бокал Румянцева.
- Шашлык, голубушка - вороний корм. А тут - три пуда мяса! - кивнул Саблин на блюдо с Настей.
- А я люблю шашлыки, - вздохнул Лев Ильич.
- Нальет мне кто-нибудь вина? - трогала свой нос бокалом Румянцева.
- Не зевай, пентюх! - прикрикнул Саблин на Павлушку.
Лакей кинулся наливать.
- А Александра Владимировна вообще не едят-с, - доложила Арина.
- Неужели невкусно? - развел масляные руки Румянцев.
- Нет, нет. Очень вкусно, - вздохнула Саблина.
- Просто я :
устала, право.
- Вы мало пьете, - заключил Мамут.
- Поэтому и кусок в горло не лезет.

- Выпей как положено, Сашенька, - Саблин поднес полный бокал к ее устало-красивым губам.
- Выпейте, выпейте с нами, - возбужденно моргал Румянцев.
- Не манкируйте, Сашенька! - улыбалась порозовевшая Румянцева.
Саблин взял жену левой рукой за шею и медленно, но решительно влил вино ей в рот.
- Ой:Сережа: - выдохнула она.
Все зааплодировали.
- И теперь - капитальнейшей закуски! - командовал Мамут.
- Чего-нибудь оковалочного, с жирком, Александра Владимировна, подмигивал Лев Ильич.
- Я знаю что надо! - Саблин вскочил, схватил нож и с размаху вонзил в живот Насте.
- Потрошенций!
Это самая-пресамая закуска!
Откромсав ножом ком кишок он подцепил его вилкой и кинул на тарелку жены:
- В потрохе - самая супер-флю, самая витальность!
Съешь, радость моя! У тебя сразу все пройдет!
- Правильно! Очень правильно! - тряс вилкой Мамут.
- Я куропаток только с потрохами ем.
- Я не знаю:может лучше белого мяса? - Саблина смотрела на серовато белые кишки, сочащиеся зеленовато-коричневым соком.
- Съешь немедленно, умоляю! - взял ее за затылок Саблин.
- Будешь потом благодарить всех нас!
- Скушайте, Сашенька! - Александра Владимировна, ешьте непременно! Это приказ свыше!
- Нельзя отлынивать от еды!
Саблин насадил на вилку кусок кишок, поднес ко рту жены.
- Только не надо меня кормить, Сереженька, - усмехнулась она, беря у него вилку и пробуя.
- Ну, как тебе? - смотрел в упор Саблин.
- Вкусно, - жевала она.

- Милая моя жена, - он взял ее левую руку, поцеловал.
- Это не просто вкусно. Это божественно.
- Согласен, - откликнулся отец Андрей.
- Есть свою дочь - божественно. Жаль, что у меня нет дочери.
- Не жалей, брат, - отрезал себе кусок бедра Саблин.
- У тебя духовных чад предостаточно.
- Я не в праве их жарить, Сережа.

- Зато я в праве! - Мамут ущипнул жующую дочь за щеку.
- Ждать не так уж много осталось, егоза.
- Когда у вас? - спросил отец Андрей.
- В октябре. Шестнадцатого.
- Ну, еще долго.
- Два месяца быстро пролетят.
- Ариша, ты готовишься? - спросила Румянцева, разглядывая отрезанный Настин палец.
- Надоело ждать, - отодвинула пустую тарелку Арина.
- Всех подруг уж зажарили, а я все жду.
Таню Бокшееву, Адель Нащекину, теперь вот Настеньку.
- Потерпи, персик мой. И тебя съедим.
- Вы, Арина Дмитревна, будете очень вкусны, уверен! - подмигнул Лев Ильич.
- С жирком, нагульным, а как же! - засмеялся, теребя ей ухо Мамут.
- Зажарим, как поросеночка, - улыбался Саблин.
- В октябре-то под водочку под рябиновую как захрустит наша Аринушка - у-у-у!
- Волнуетесь, поди? - грыз сустав Румянцев.
- Ну:
- мечтательно закатила она глаза и повела пухлым плечом, - немного. Очень уж необычно!
- Еще бы!
- С другой стороны - многих жарят. Но я:
не могу представить как я в печи буду лежать.
- Трудно вообразить?
- Ага! - усмехнулась Арина.
- Это же так больно!
- Очень больно, - серьезно кивнул отец Андрей.
- Ужасно больно, - гладил ее пунцовую щеку Мамут.
- Так больно, что сойдешь с ума перед тем как умереть.
- Не знаю, - пожала плечами она.
- Я иногда свечку зажгу, поднесу палец, чтоб себя испытать, глаза зажмурю и решаю про себя - вытерплю до десяти, а как начну считать - раз, два, три, - и не могу больше!
Больно очень!
А в печи?
Как же я там?
- В печи! - усмехнулся Мамут, перча новый кусок.
- Там не пальчик, а вся ты голенькая лежать будешь. И не над свечкой за семишник, а на углях раскаленных.
Жар там лютый, адский. Арина на минуту задумалась, чертя ногтем по скатерти:
- Александра Владимировна, а Настя сильно кричала?
- Очень, - медленно и красиво ела Саблина.
- Билась до последнего, - закурил папиросу Саблин.

Арина зябко обняла себя за плечи:
- Танечка Бокшеева, когда ее к лопате притянули, в обморок упала.
А в печи очнулась и закричала: "Мамочка, разбуди меня!"
- Думала, что это сон? - улыбчиво таращил глаза Румянцев.
- Ага!
- Но это был не сон, - деловито засуетился вокруг блюда Саблин.
- Господа, добавки! Торопитесь! Жаркое не едят холодным.
- С удовольствием, - протянул тарелку отец Андрей.
- Есть надо хорошо и много.
- В хорошее время и в хорошем месте, - Мамут тоже протянул свою.
- И с хорошими людьми!

- Румянцева последовала их примеру.
Саблин кромсал еще теплую Настю:
- Durch Leiden Freude.
- Вы это серьезно? - раскуривал потухшую сигару Мамут.
- Абсолютно.
- Любопытно! Поясните, пожалуйста.
- Боль закаляет и просветляет. Обостряет чувства. Прочищает мозги.
- Чужая или своя?

- В моем случае - чужая.
- Ах, вот оно что! - усмехнулся Мамут.
- Значит, вы по-прежнему неисправимый ницшеанец?
- И не стыжусь этого.
Мамут разочарованно выпустил дым:
- Вот те на! А я-то надеялся, что приехал на ужин к такому же, как я, гедонисту.
Значит, вы зажарили Настю не из любви к жизни, а по идеологическим соображениям?

- Я зажарил свою дочь, Дмитрий Андреевич, из любви к ней. Можете считать меня в этом смысле гедонистом.
- Какой же это гедонизм? - желчно усмехнулся Мамут.
- Это толстовщина чистой воды!
- Лев Николаевич не жарил дочерей, - деликатно возразил Лев Ильич.
- Да и не любил их, - вырезал кусок из Настиной ноги Саблин.
- Демагогия, - хлебнул вина Мамут.
- Ницше вам всем залепил глаза.
Всей радикально мыслящей интеллигенции.
Она не способна просто и здраво видеть сущее.
Нет, это бред какой-то, всеобщее помешательство, второе затмение умов!
Сперва Гегель, на которого мой дедушка молился в буквальном смысле слова, теперь этот Усатый!

- Что вас так раздражает в Ницше? - раскладывал вырезанные куски по тарелкам Саблин.
- Не в нем, а в русских ницшеанцах.
Слепота раздражает. Ницше не добавил ничего принципиально нового к мировой философской мысли.
- Ой ли? - Саблин передал ему тарелку с правой грудью.
- Сомнительное заявление, - заметил Лев Ильич.
- Ничего, ни-че-го принципиально нового! Вся греческая литература ницшеанская! От Гомера до Аристофана!
Аморализм, инцест, культ силы, презрение к быдлу, гимны элитарности! Вспомните Горация! "Я презираю темную толпу!"
А философы?
Платон, Протагор, Антисфен, Кинесий?
Кто из них не призывал преодолеть человеческое, слишком человеческое? Кто любил демос? Кто говорил о милосердии?
Разве что один Сократ.
- О сверхчеловеке заговорил первым только Ницше, - возразил Саблин.
- Чушь! Шиллер употреблял это слово! О сверхчеловеке говорили многие Гёте, Байрон, Шатобриан, Шлегель!
Да что, Шлегель, черт возьми, - в статейке Раскольникова весь ваш Ницше!
С потрохами!
А Ставрогин, Версилов?
Это не сверхчеловеки? "
:свету провалиться, а мне всегда чай пить"!
- Все великие философы подводят черту, так сказать, общий знаменатель под интуитивно накопленном до них, - заговорил отец Андрей.
- Ницше не исключение. Он же не в чистом поле философствовал.
- Ницше не подводил никакого общего знаменателя, никакой там черты! резко тряхнул головой Саблин.
- Он сделал великий прорыв! Он первый в истории человеческой мысли по-настоящему освободил человека, указал путь!
- И что же это за путь? - спросил Мамут.
- "Человек есть то, что должно преодолеть"! Вот этот путь.
- Все мировые религии говорят то же самое.
- Подставляя другую щеку, мы ничего не изменяем в мире.
- А толкая падающего - изменяем? - забарабанил пальцами по столу Мамут.
- Еще как изменяем!
- Саблин поискал глазами соусник, взял; загустевший красный соус потек на мясо.
- Освобождая мир от слабых, от нежизнеспособных, мы помогаем здоровой молодой поросли!
- Мир не может состоять исключительно из сильных, полнокровных, осторожно положив дымящуюся сигару на край гранитной пепельницы, Мамут отрезал кусочек мяса, сунул в рот, захрустел поджаристой корочкой.
Попытки создания так называемого "здорового" государства были, вспомните Спарту.
И чем это кончилось?
Все те, кто толкал падающих, сами попадали.
Саблин ел с таким аппетитом, словно только что сел за стол:
- Спарта - не аргумент:м-м-м:
У Гераклита и Аристокла не было опыта борьбы с христианством за новую мораль.
Поэтому их идеи государства остались утопическими:
Нынче другая ситуация в мире:м-м-м:
Мир ждет нового мессию. И он грядет.
- И кто же он, позвольте вас спросить?
- Человек. Который преодолел самого себя.
- Демагогия: - махнул вилкой Мамут.
- Мужчины опять съехали на серьезное, - обсасывала ключицу Румянцева.
Отец Андрей положил себе хрена:
- Я прочитал две книги Ницше.
Талантливо. Но в целом мне чужда его философия.
- Зачем тебе, брат, философия. У тебя есть вера, - пробормотал с полным ртом Саблин.
- Не фиглярствуй, - кольнул его серьезным взглядом отец Андрей. Философия жизни есть у каждого человека.
Своя, собственная. Даже у идиота есть философия по которой он живет.
- Это что:
идиотизм? - осторожно спросила Арина.
Саблин и Мамут засмеялись, но отец Андрей перевел серьезный взгляд на Арину:
- Да. Идиотизм. А моя доктрина жизни: живи и давай жить другому.
- Это очень правильная доктрина, - тихо произнесла Саблина.

Все вдруг замолчали и долго ели в тишине.
- Вот и тихий ангел пролетел, - вздохнул Румянцев.
- Не один. А целая стая, - протянула пустой бокал Арина.
- Не наливай ей больше, - сказал Мамут склоняющемуся с бутылкой Павлушке.
- Ну, папочка!
- В твои годы человек должен быть счастлив и без вина.
- Живи и давай жить другому, - задумчиво проговорил Саблин.
- Что ж, Андрей Иваныч, это философия здравого смысла.
Но.
- Как всегда - но! - усмехнулся батюшка.
- Уж не обессудь.
Твоя философия сильно побита молью. Как и вся наша старая мораль.
В начале XIX века я бы безусловно жил по этой доктрине.
Но сегодня мы стоим на пороге нового столетия, господа. До начала XX века осталось полгода. Полгода! До начала новой эры в истории человечества!
Поэтому я пью за новую мораль грядущего века - мораль преодоления!
Он встал и осушил бокал.
- Что же это за новая мораль? - смотрел на него отец Андрей.
- Без Бога, что ли?
- Ни в коем случае! - скрипнул ножом, разрезая мясо, Саблин.
- Бог всегда был и останется с нами.
- Но ведь Ницше толкует о смерти Бога?
- Не понимай это буквально. Каждому времени соответствует свой Христос. Умер старый гегелевский Христос.
Для грядущего века потребуется молодой, решительный и сильный Господь, способный преодолеть! Способный пройти со смехом по канату над бездной!
Именно - со смехом, а не с плаксивой миной!
- То есть для нового века нужен Христос - канатный плясун?
- Да! Да! Канатный плясун! Ему мы будем молиться всей душой, за ним пойдем к новой жизни, с ним преодолеем себя!
- Это сумасшествие, - покачал головой отец Андрей.
- Это - здравый смысл!
- Саблин хлопнул ладонью по столу.
Посуда зазвенела.
Саблина зябко повела плечами:
- Господи, как я устала от этих споров.
Сережа, хотя бы сегодня можно обойтись без философии?
- Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед! - произнесла Румянцева.
Все засмеялись.
- Александра Владимировна, спойте нам! - громко попросил Румянцев.
- Да, да, да! - вспомнил Мамут.
- Спойте! Спойте обязательно!
- Сашенька, спойте!
Саблина сцепила замком тонкие пальцы, потерла ими:
- Я, право:сегодня такой:день.
- Спой, радость моя, - вытер губы Саблин.
- Павлушка! Неси гитару!
Лакей выбежал.
- А я тоже научилась на гитаре играть! - сказала Арина.
- Покойная maman говорила, что есть романсы, которые хороши только под гитару. Потому как рояль - строгий инструмент.
- Святая правда! - улыбался Румянцев.
- Две гитары, зазвенев, жалобно заныли:
- угрюмо осматривал стол Мамут. Позвольте, а где горчица?
- Je vous prie! - подала Румянцева.
Павлушка принес семиструнную гитару.
Саблин поставил стул на ковер. Александра Владимировна села, положив ногу на ногу, взяла гитару и, не пробуя струн, сразу заиграла и запела несильным, проникновенным голосом:
      Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый, Который мне любовь твою открыл? Он в будущем мне был залог счастливый, Он душу мне огнем воспламенил.
      В тот светлый миг одной улыбкой смела Надежду поселить в твоей груди: Какую власть я над тобой имела! Я помню всё:Но ты, - ты помнишь ли?
      Ты помнишь ли минуты ликованья, Когда для нас так быстро дни неслись? Когда ты ждал в любви моей признанья И верным быть уста твои клялись?
      Ты мне внимал, довольный, восхищенный, В очах твоих горел огонь любви. Каких мне жертв не нес ты, упоенный? Я помню все:.Но ты, - ты помнишь ли?
      Ты помнишь ли, когда в уединенье Я столько раз с заботою немой Тебя ждала, завидя в отдаленье; Как билась грудь от радости живой?
      Ты помнишь ли, как в робости невольной Тебе кольцо я отдала с руки? Как счастьем я твоим была довольна? Я помню все:Но ты, - ты помнишь ли?
      Ты помнишь ли, вечерними часами Как в песнях мне страсть выразить умел? Ты помнишь ли ночь, яркую звездами? Ты помнишь ли, как ты в восторге млел?
      Я слезы лью, о прошлом грудь тоскует, Но хладен ты и сердцем уж вдали! Тебя тех дней блаженство не чарует, Я помню всё:Но ты, - ты помнишь ли?

Читать дальше.



     
Tags: Библиотека, Ницше
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments