Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Адам Котско: Как читать Агамбена. Ч2.

How To Read Agamben by Adam Kotsko



                                                    III.
pic
Многие критики Войны с Террором, включая Джудит Батлер, заимствовали терминологию Агамбена для морально-критической оценки американской внешней политики.
К примеру, можно говорить о неправоте американского правительства при создании своего рода исключительной вне-правовой зоны в заливе Гуантанамо, поскольку отсюда следует приведение задержанных к состоянию голой жизни – и это ужасно.
Так оно и есть; при всём при том политические работы Агамбена довольно сложны для встраивания в такого рода морализирующий дискурс.
По Агамбену решение проблемы, возникающей в связи с властью суверена, не может состоять в возвращении к «нормальным» условиям власти закона, поскольку политические системы Запада всегда содержали в самой своей структуре семена, которые способны прорастать универсальным исключением.
Существо вопроса не может состоять в воздержании от сведения людей к «голой жизни», поскольку как раз этим занимаются Западные правовые системы.
Предельное, деструктивное сцепление власти суверена и голой жизни не является той катастрофой, которую мы могли бы каким-то образом избежать: для Агамбена она репрезентирует глубочайшие и существеннейшие структуры права.
Теперь пожалуй уместно вернуться к тому рассказу Кафки о коне Александра Великого Буцефале под названием «Новый адвокат».
(Текст доступен здесь. Советую уделить момент для прочтения – он очень короткий и весьма занятный).
В этом коротком фрагменте мы узнаем, что Буцефал сменил свою карьеру: он более не боевой конь, но юрист.
Что поражает Агамбена в этой истории, это то, что конь величайшего суверенного завоевателя древнего мира взялся за изучение права.
Для Агамбена здесь возникает картина возможного – что если не идти назад к предшествующей, менее разрушительной форме права, а освободиться от права вообще:
Когда-нибудь человечество будет играть с правом в точности как дети играют в вышедшими из употребления объектами, т.е. не для того чтобы вернуться к их каноническому применению, а чтобы навсегда освободить их от исходного назначения… Такое освобождение является задачей исследования, или игры. И эта продуманная игра оказывается тропой, позволяющей нам достичь той справедливости, которая в одном из беньяминовских посмертных фрагментов определяется как состояние мира, где мир является как благо, которое совершенно не может быть присвоено или освоено правом.
С законом не будет просто покончено, но он будет применяться фундаментально иным образом.
Вместо принуждения у нас есть исследование, и вместо официального почтения – игра.
Агамбен полагает, что этот новый адвокат стремится к более совершенному чрезвычайному состоянию: его действия не только приостанавливают буквальность закона, а, что более важно, приостанавливают его силу, его доминирующую власть.
Критические работы Агамбена всегда устремлены к этим несколько странным, ностальгически окрашенным рекомендациям.
Снова и снова мы обнаруживаем, что цель распутывания парадоксов и противоречий в праве состоит не в их «исправлении» или рекомендательных предостережениях чего следует избегать, а в том, чтобы пойти по пути парадокса еще дальше.
Агамбен часто использует теологический термин – «мессианический» для описания стратегии своей аргументации, поскольку мессианические движения в истории – и здесь Агамбен будет прибегать к определенным формам христианства – часто состояли в антагонистических отношениях к закону (изначально, но не единожды, к иудейскому закону или Торе).
Соответственно, он часто обращается к мессианическим текстам иудейской, христианской и исламской традиций за вдохновением в своём стремлении найти выход из деструктивных парадоксов Западной правовой мысли.
В своей последней книге из появившихся на английском – "Высшая нищета: Монашеские правила и формы жизни" Агамбен проводит детальное исследование христианского монашества, которое, как он считает, было по существу движением мессианическим.
Это было не просто движение основанное и поддерживаемое людьми, которых не устраивали господствующие институции, сохранявшие претензии представлять исторические права на звание мессии (а именно Христа), но они также демонстрировали весьма парадоксальное отношение к праву.
С одной стороны, монашеская жизнь регулируется вплоть до мельчайших деталей, что создаёт о ней впечатление как наиболее строгой из возможных форм права (впечатление, которое усиливается существующими подробными перечнями наказаний за нарушения).
С другой стороны, монашеские мыслители всегда утверждали, что их правила есть нечто отличное от закона.
Если секулярное право стремится установить границы для жизни посредством наложения запретов и наказаний, монашеские правила имеют целью позитивно формировать жизнь монахов.
Т.о. в монашестве ставка делается не на принудительное применение норм, а на саму форму монашеской жизни.
Агамбен полагает, что эта размытость границы между правилом и жизнью вплоть до точки неразличимости является конкретной исторической попыткой достижения своего рода состояния «изучай или играй», которое он предлагает для Состояния Исключения.
Он находит францисканское движение особенно радикальным в этом отношении, и "Высшая Нищета" в основном посвящена задаче прояснения – как францисканцы в конечном счете оказались в основном русле христианства – с тем чтобы мы могли избежать тех же просчетов в наших современных попытках найти способ отделаться от разрушительной машины смерти под названием закон.
                                                 IV.
Из того, что я говорил до сих пор, деятельность Агамбена может показаться вполне систематической – и он усиливает это впечатление, скрупулезно разветвляя проект, начавшийся с Homo Sacer, на различные книги и части.
Тем не менее, для меня наиболее привлекательным в работах Агамбена является не их систематичность, а их не-окончательность и исследовательский характер.
К примеру, в "Состоянии Исключения" он отмечает, как часто современные правительства объявляли чрезвычайное состояние исходя из экономических обстоятельств, и в конечном итоге это привело его к широкому исследованию концепции «хозяйства» (
economy) в книге "Царство и Слава: К теологической генеалогии хозяйства и правления" (2007).
Удивительным образом эта книга охватывает историю христианской доктрины Троицы (и содержит особенно убедительную главу, где ангелы представляются бюрократами Бога).
В "Высшей нищете" Агамбен отмечает, что монахи, по-видимому, постоянно испытывают желание обратить всю свою жизнь в непрекращающийся акт поклонения – что приводит его к исследованию литургии и её влияния на современные концепции этического долга.
("Работа Бога: Археология Долга" планируется к выходу в этом году на английском).
В этой связи, лучшим введением в работы Агамбена я считаю не его более известные политические труды, а короткую и состоящую из фрагментов книгу "Открытость: Человек и Животное" (2002).
Она содержит несколько памятных пассажей – возможно, наиболее примечательна история несчастного клеща, которого исследователи лишили всех входных сенсоров и который упорно продолжал существовать в таком состоянии почти двадцати лет.
Это приводит Агамбена к постановке ряда наводящих вопросов, выходящих далеко за пределы судьбы клеща:
Что делается с клещом и его миром в этом состоянии «прекращения», которое длится 18 лет? Как возможно для живого существа, которое выражается исключительно в своём отношении с окружающей средой, выживать при полном отключении от этой среды? И какой смысл говорить здесь об «ожидании» в отсутствие времени и среды?
Я предполагаю, что "Открытость" бросит вызов практически всем предвзятостям относительно животных.
Неясно, как все элементы агамбеновской аргументации связываются воедино, но для меня это только повышает действенность книги: это не есть окончательный ответ как соотносятся люди и животные, но это книга, требующая продумывания.
Чтение "Окрытости" – или других книг Агамбена подобной тональности, как "Грядущее сообщество" (1990) или "Нагота" (2009) – может оказаться полезным до прочтения более внушительных политических работ, поскольку они помогают прояснить как Агамбен мыслит, прежде чем обратиться к проблематике, о которой он мыслит.
При всём их масштабном честолюбии и схематичности, политические работы фундаментальным образом репрезентируют тот же фрагментарный и импровизационный стиль интеллектуального исследования, как и более разноплановые включения в агамбеновский «канон».
Все его работы являются примером применения принципа «изучай или играй» к западной культурной и политической традиции, которую он защищает.
В какие бы еще сферы не устремлялся Агамбен в своих работах, наибольший интерес вызывают те моменты, когда он приглашает нас присоединиться к нему в серьезном стремлении исследовать играя.

Перевел Сергей Адащик.



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment