Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Мишель Фуко. Что такое просвещение

                                               
                                                      II


2

О современности часто говорят как о эпохе или, во всяком  случае, как о
совокупности черт, характерных для эпохи.
Ее  помещают в  календаре, где ей предшествует пред-современность, более  или менее наивная или архаическая, а за ней идет загадочная  и  волнующая пост-современность  [post-modernita].
И тогда  можно спросить, является ли современность  продолжением  и  развитием Aufklarung,  или   же   в  ней  следует   видеть   разрыв,   отклонение   от фундаментальных принципов XVIII века.
     Относясь к  тексту  Канта,  я задаю вопрос:  можем ли  мы рассматривать современность не как  исторический период, а как установку?

Под установкой я подразумеваю способ  отношения к актуальности; добровольный выбор,  делаемый отдельными людьми, и, наконец, способ мыслить и чувствовать, способ действия и поведения, который одновременно указывает на определенную принадлежность и
выступает  как задача.
Несомненно, это несколько  напоминает то,  что греки называли этосом.
И, следовательно, я считаю, что скорее стоило бы стремиться не   к   тому,   чтобы   отличить   период    современности   от    периодов
пред-современности и пост-современности,  а к пониманию  того, как установка современности противостояла "контр-современным" установкам.
     Чтобы   вкратце   охарактеризовать   эту   установку  современности,  я
воспользуюсь примером, который здесь почти необходим: речь  идет о  Бодлере, поскольку именно  в  его  лице мы  имеем дело  с одним  из самых  утонченных сознаний современности в XIX веке.
     1. Часто пытаются определять современность через осознание  прерывности времени:  через  разрыв  с  традицией,  чувство  нового,  головокружение  от происходящего.
Бодлер,  казалось  бы, говорит именно  это, когда  определяет
современность как нечто "преходящее, ускользающее,  случайное".
Но  для него быть современным означало не осознать и принять это непрерывное движение, а, наоборот,  оказаться  по  отношению к  нему в определенной установке; и  эта произвольная и  непростая установка заключается в том,  чтобы схватить нечто вечное, находящееся не по ту сторону настоящего мгновения  и не позади него, а  в нем  самом. Современность  отличается от  моды,  то  есть  от  простого следования   течению   времени;   эта   установка   позволяет   схватить  то
"героическое",  что   есть   в   настоящем.
Современность  -   не   просто чувствительность  к  скоротечному  настоящему; это  -  воля  к  "героизации" настоящего.
     Я ограничусь тем, что процитирую слова Бодлера о живописном изображении современников.
Он  смеется над  художниками, находящими безобразным  внешний вид  человека  XIX  века и поэтому  рисующими только античные тоги.
Но если изобразить  на  полотне   черный  костюм,   это  еще  не  сделает   живопись современной.
Современный художник  - это  тот, кто способен представить этот мрачный сюртук как "необходимую одежду  нашей эпохи".
Это тот, кто сможет  в этой сегодняшней моде заставить увидеть существенное, постоянное, навязчивое соотношение  между  нашей эпохой и смертью.
"Черный фрак или сюртук обладают не  только своей  поэтической  красотой, выражающей всеобщее равенство, но и особой  поэтикой,  выражающей в  себе  общественную душу: огромная процессия могильщиков,  политиков, влюбленных,  буржуа.
Мы  все  как будто  празднуем чьи-то  похороны".
Иногда, говоря об  этой установке  современности, Бодлер использует  характерную  литоту, сформулированную в виде предписания: "Вы не
имеете права презирать настоящее".
     2. Разумеется, эта героизация иронична.
Речь ни в коем случае не идет о том, что  установка современности  сакрализует проходящий момент,  чтобы его сохранять или длить.
Тем более, речь не о том, чтобы коллекционировать такие моменты как некие недолговечные достопримечательности.
Это было  бы тем, что Бодлер  называет  "установкой  фланера".
Фланеру  достаточно открыть  глаза, обратить  внимание  и поместить увиденное в  коллекцию своей  памяти.
Бодлер противопоставляет фланеру человека  современности: "Он движется, преследует, ищет.
Я  уверен  -  этот  человек,  этот   одиночка,  одаренный  деятельным
воображением, вечный путешественник по огромной человеческой  пустыне, имеет цель более  возвышенную, чем обычный  фланер, цель более общую, отличную  от случайного  и  быстротечного удовольствия.
Да  будет нам  позволено назвать современностью то,  что он ищет.
И для  него  все дело  в том, каким образом историческое может заключать в себе поэзию".
     Бодлер  указывает  на  рисовальщика  Константена  Гиса  как  на  пример
современности.
С  виду  - фланер, коллекционер  примечательных случаев,  он "задерживается повсюду, где может вспыхнуть свет, зазвучать поэзия, закипеть жизнь,  завибрировать  музыка, повсюду, где  страсть может  расположить свой взгляд, повсюду, где естественный человек и  человек условностей предстают в своей  причудливой красоте,  повсюду, где солнце освещает мимолетные радости порочного животного".

     Но  здесь  не  следует  ошибаться.
Константен  Гис  -  не  фланер;  он становится  в  глазах Бодлера современным художником по преимуществу  именно потому, что он, в то время, когда весь мир погружается в сон, принимается за работу и преображает его.
Преображение не отменяет  реальность, это  сложная игра  между истиной реальности и  опытом свободы;  "естественные" вещи в ней становятся    "сверх-естественными",   прекрасные   -   "сверх-прекрасными"; единичные  вещи  предстают  "наделенными   жизнью,  вдохновенной,  как  душа
автора".
Для  установки современности высокая ценность настоящего неотделима
от стремления  представить его иным, чем оно есть, преобразовать его, причем не разрушая, а схватывая его таким, как оно есть.
Бодлеровская современность есть опыт, в  котором сталкиваются, с одной стороны,  предельное внимание  к реальности, а с  другой -  практика свободы,  одновременно  и уважающей  эту реальность, и вторгающейся в нее.
     3.  В  то  же время,  современность для Бодлера  - это  не просто форма
отношения  к настоящему,  это еще  и необходимый способ отношения  к  самому себе.
Добровольно  принятая  установка  современности  связана с неизбежным
аскетизмом.
Быть  современным  означает не приниматьть  себя  самого  таким,
каким ты стал в потоке времени, а отнестись  к себе как к объекту  сложной и тяжелой работы.
Бодлер, в соответствии со словарем своей эпохи, называет это "дендизмом". Я не стану напоминать о хорошо известных страницах, посвященных
"грубой, земной и грязной"  природе,  или неизбежному  бунту человека против себя  самого,  или  "доктрине изысканности",  подчиняющей  "своих  гордых  и смиренных  приверженцев" более деспотической дисциплине,  чем  самые ужасные религии; наконец,  о  тех  страницах,  где  идет  речь об  аскетизме  денди, делающего  из своего тела,  поведения, чувств и страстей,  из  самого своего существования, произведение искусства.
Для Бодлера современный человек - это не тот, кто отправляется открывать самого себя, свои тайны  или свою скрытую истину; это тот, кто стремится изобрести себя.
Современность не "освобождает человека в его собственном бытии" - она принуждает его заниматься обработкой самого себя.
     4. Я бы добавил к  этому еще  буквально  одно слово.
Бодлер не считает, что эта ироническая героизация настоящего, эта игра  свободы  и  реальности, преображающая реальность, эта аскетическая обработка себя самого возможны  в обществе как таковом, внутри  политического тела.
Все это  может происходить лишь в особом месте - это и есть то, что Бодлер называет искусством.

     Я   не  претендую  на  то,  чтобы   свести   к   этим  немногочисленным
характеристикам  столь  сложное историческое событие,  как Aufklarung  конца ХVIII  века, или, тем более, установку современности во всех формах, которые она принимала в течение последних двух веков.
     Я  хотел подчеркнуть, с одной  стороны, укорененность Aufklarung в  том
типе философского вопроса, который проблематизирует одновременно отношение к настояшему,  способ  исторического  существования  и  конституирование  себя самого как автономного  субъекта;  и  с  другой  -  то,  что  мы  связаны  с Aufklarung  не верностью элементам какой-то доктрины,  а, скорее, постоянным возвращением к некоторой установке - то есть  к философскому  этосу, который можно описать как постоянную критику  нашего исторического бытия.

Я хотел бы вкратце охарактеризовать этот этос.

     А. Негативно
     Этот  этос  включает  в себя отказ от того, что я бы назвал  "шантажем"
Просвещения.
Я   думаю,  что   Aufklarung  как  совокупность  политических, экономических, социальных, институциональных, культурных событий, от которых мы  и сегодня  во  многом зависим,  представляет из  себя  привилегированную область  анализа. 
Я  думаю  также, что  Просвещение,  как  попытка напрямую связать прогресс  истины и  историю  свободы, поставило философский  вопрос, который до  сих пор  стоит  перед  нами.
Наконец, я думаю  -  и я  попытался показать это в  связи с текстом Канта,  - что  Aufklarung  определяет особый способ философствования.
Но все это не означает, что мы должны быть "за" или "против"  Aufklarung. Напротив,  это  означает,  что  следует отказаться  от всего, что предстает как упрощенная и авторитарная альтернатива: или принять
Aufklarung и остаться в традиции его рациональности (одни считают это чем-то позитивным,  другие,  напротив,  чем-то  предосудительным); или  критиковать Aufklarung, пытаясь в таком  случае  уйти от  этих принципов  рациональности (это,  опять  же,  может  рассматриваться как  с  хорошей,  так  и  с плохой стороны).
Из-под  власти  этого  шантажа  невозможно выйти  путем  введения
"диалектических"   нюансов,  попыток   определения  хорошего  и  плохого   в
Aufklarung.
    Нужно попытаться выполнить анализ  нас самих, как исторических существ, в какой-то степени детерминированных Aufklarung.
Эта задача включает в себя серию  точных,  насколько это  возможно,  исторических  исследований; и  эти исследования не должны быть ориентированы ретроспективно на "сущностное ядро рациональности",  которое  можно  увидеть в  Aufklarung, и которое  в  любом случае следовало бы сохранить.
Они должны быть ориентированы на  "актуальные границы  необходимого", то есть на  то, что  не является,  или больше уже не является  необходимым   для  конституирования  нас   самих   как  автономных
субъектов.
     2.  Эта постоянная критика нас самих  должна избегать легко возникающей путаницы  между гуманизмом и Aufklarung.
Нельзя забывать, что  Aufklarung - это событие,  или скорее совокупность  событий и процессов,  произошедших  в определенный момент развития европейских  обществ.
Эта совокупность включает в  себя  элементы  социальных преобразований, типы  политических институтов, формы  знания,  проекты  рационализации знаний  и  практик,  технологические изменения,  которые очень  трудно определить одним словом, даже при том, что многие из этих феноменов и сегодня  не утратили своей  важности.
Тот момент, который я выделил и который я считаю основополагающим для определенной формы философской  рефлексии,  касается лишь  способа  рефлексивного  отношения  к настоящему.
     Гуманизм   есть  нечто   совершенно  другое:   это  тема  или,  скорее,
совокупность   тем,  несколько  раз   с  течением  времени   появлявшихся  в
европейских  обществах.
Эти темы, всегда связанные с ценностными суждениями, разумеется,  всегда  были различными и по своему содержанию, и по ценностям,
которые  они  несли.
Кроме  того,   они  служили  критическим  принципом дифференциации:  существовал  гуманизм, выступавший как критика христианства или религии вообще; существовал христианский гуманизм, противопоставлявшийся
аскетическому  и  гораздо более  теоцентрическому гуманизму (каким  он был в ХVII  веке).
В  ХIХ  веке  существовал гуманизм,  настроенный  недоверчиво,
враждебно и критически по  отношению  к науке,  и в  то  же время  -  другой
гуманизм, который, напротив, связывал свои надежды  с  этой же самой наукой.
Марксизм выступал  как гуманизм, также как  экзистенциализм  и  персонализм; было     время,     когда     гуманистические     ценности    представлялись национал-социализмом, и когда  сталинисты также заявляли,  что  они являются гуманистами.
Из этого следует  не то, что нужно отбросить все, что объявляло
о себе как о гуманизме, но то. что  сама по  себе тематика гуманизма слишком уступчива, слишком разнородна, слишком  неопределенна,  чтобы  служить  осью рефлексии. 
Но во  всяком  случае,  начиная с ХVII века то,  что  называлось
гуманизмом,  было  вынуждено  опираться  на  те  или  иные  представления  о человеке,  заимствованные из  религии, науки или  политики.
Гуманист служит украшению и оправданию тех представлений о человеке,  к  которым он вынужден прибегать.
     Однако, я думаю, что этой теме, столь  часто возвращающейся и при  этом всегда подчиненной, - теме гуманизма можно противопоставить принцип критики, принцип непрерывного созидания нас самих в нашей автономии, то есть принцип, находящийся в сердцевине исторического самосознания Aufklarung.
С этой точки зрения,  я бы  видел скорее напряжение,  чем  тождество между  Aufklarung  и гуманизмом.
Во всяком случае, смешивать их кажется мне опасным и, к тому же,
исторически неточным.
Если вопрос о  человеке, о человечестве, о гуманизме и был значим в XVIII веке, само Aufklarung весьма редко рассматривало себя как гуманизм. Стоит  также отметить,  что в XIX веке историография гуманизма XVI
века, столь важная, например, для Сент-Бёва и Буркхарта, всегда различалась, а иногда  и прямо противопоставлялась Просвещению и XVIII веку.
В XIX  веке существовала тенденция к их противопоставлению -  по крайней мере, такая же. как и к смешению.
Во  всяком  случае, я думаю, что мы не должны  поддаваться этому интеллектуальному и политическому шантажу  -  "быть за Aufklarung  или
против него?"; нужно избегать исторической и моральной путаницы, смешивающей тему  гуманизма и вопрос об Aufklarung.
Анализ их  сложных взаимоотношений в течение двух последних веков  был бы особой работой,  важной для того, чтобы немного разобраться с тем, как мы осознаем самих себя и наше прошлое.

Читать дальше.




Tags: Кант, Методология, Фуко.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment