Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Мишель Фуко. Что такое просвещение

B. Позитивно.

3

   Но,  даже  учитывая  все эти предосторожности, очевидно, стоило бы дать некое более позитивное содержание философскому  этосу, состоящему в  критике того, что  мы  говорим,  мыслим  и  делаем, - критике, осуществлемой в форме исторической онтологии нас самих.
     1.    Этот   философский   этос   может    быть   охарактеризован   как
-установка-предел [attitude-limite].
Речь  идет  не  о поведении отторжения.
Следует избегать  альтернативы  внешнего и  внутреннего; нужно оставаться на границе.
Критика собственно и есть  анализ границ и рефлексия над  ними. 

Но если кантовский вопрос  состоял  в выяснении  границ,  от  перехода  которых должно отказаться познание,  то сегодня,  как мне  кажется,  вопрос  критики должен  быть преобразован  в  позитивный  вопрос:  какова  доля  единичного, случайного, вызванного  произвольным принуждением, - в том, что дано нам как всеобщее,  необходимое,  обязательное?
Речь  в  итоге  идет  о  том,  чтобы преобразовать критику,  осуществляемую в форме необходимого  ограничения,  в практическую критику, то есть в возможное преодоление.
     Из этого  следует,  что критика будет осуществляться уже не через поиск
формальных  структур,  имеющих   всеобщее  значение,   а   как  историческое исследование  событий,  которые  привели к  конституированию  нас самих  и к нашему самоосознанию  как субъектов того, что мы делаем, мыслим и говорим.
В этом смысле такая  критика  не  является трансцендентальной, равно как  и не преследует цели сделать возможной метафизику; она  является  генеалогической по  своим   целям  и  археологической  по  методу.   Археологической,  а  не трансцендентальной, поскольку  она   не  стремится  выделить  универсальные структуры   всякого   возможного   познания  или   морального   действия,  а рассматривает в качестве исторических событий  дискурсы,  артикулирующие то, что мы думаем, говорим и делаем.
И генеалогической, поскольку она не выводит нашу неспособность что-либо делать или  знать из формы нашего существования, а выделяет  из  случайности,  заставившей  нас  быть такими,  какие мы есть, возможность существовать, действовать или мыслить иначе, чем  мы существуем, действуем и мыслим.
     Она  не стремится сделать  возможной метафизику как  науку; ее задача - продвинуть так  далеко  и  так широко, как это  возможно, бесконечную работу свободы.
     2. Но  для того, чтобы это  не  сводилось  к простому утверждению или к
пустым  мечтам  о  свободе,  эта  историко-критическая  установка,  как  мне
представляется,  должна быть в то же  время  установкой экспериментальной.
Я хочу сказать, что эта  работа, производимая с нашими собственными пределами, должна, с одной стороны, открыть область исторических разысканий, а с другой - подвергнуть  себя саму испытанию реальностью и актуальностью, одновременно и для того.  чтобы  отследить  точки,  где  изменение  было  бы  возможно  и желательно,  и  для  точного определения  формы, которую  должно  носить это изменение.
Иначе  говоря,  эта  историческая  онтология  нас  самих  должна
отказаться от всех проектов, претендующих на глобальность  и  радикальность.

Ведь  на опыте  известно, что притязания  вырваться из современной системы и дать  программу  нового  общества в  целом,  нового способа  мыслить,  новой культуры, нового  видения мира не приводят  ни к чему, кроме воспроизведения наиболее опасных традиций.

     Мне ближе те вполне отчетливые изменения, которые стали возможны в ряде областей  в последние двадцать лет; изменения,  касающиеся  способов быть  и мыслить,  отношений  авторитета,  сексуальных взаимоотношений, того, как  мы воспринимаем безумие и  болезнь.
Эти,  пусть  даже  и  частичные  изменения, происходившие   во   взаимодействии  исторического  анализа  и  практической установки, я предпочитаю обещаниям  "нового человека", которые повторяются в
течение всего двадцатого века наихудшими из политических систем.

     Итак,  я бы  охарактеризовал  философский этос,  присущий  "критической
онтологии нас самих", как историко-практическое исследование границ, которые мы можем преодолевать, и, следовательно, как нашу работу над нами самими как над свободными существами.
     3.  Но,  несомненно,  здесь  можно сделать законное замечание:  если мы
ограничим себя этим  типом  исследований,  всегда частичных и  локальных, не рискуем ли  мы тем, что нас будут определять некие более общие структуры, не осознаваемые  и не управляемые  нами?
Возможны  два  ответа.
Действительно, следует отказаться от  надежды когда-либо занять такую точку зрения, которая дала бы нам доступ к полному и  окончательному знанию о  том, что определяет наши   исторические   пределы.
И   с  этой  точки  зрения  теоретический  и практический опыт, который мы получаем об этих  пределах  и о возможности их перехода  сам  всегда   ограничен,   определен  и,   следовательно,  требует возобновления.
     Но это не означает, что такая работа может делаться только беспорядочно и  случайно.
У нее есть своя  общность  [generalita], своя систематичность, своя однородность и своя задача.
     а) задача:
     Она   обозначается   тем,   что   можно  было  бы  назвать  "парадоксом
[отношений] (3) между возможностями и властью".
Известно, что великое  обещание или великая надежда XVIII  века,  или части XVIII века, состояло  в том. что одновременно с  возрастанием технической возможности воздействия  на  вещи и пропорционально ему будет расти и  свобода индивидуумов по  отношению друг к другу.
Можно  сказать,  что приобретение  новых возможностей  и  борьба  за
свободу были постоянными  элементами  истории западного общества на  всем ее протяжении (в этом, возможно, и коренится его уникальная историческая судьба - столь особая и столь отличающаяся от других обществ по своей траектории, и в  то  же время  столь универсализирующая,  столь  доминирующая  над ними).
Однако, отношения  между  возрастанием возможностей  и ростом  автономии  не столь  просты,  как  могло  бы  показаться  в  XVIII  веке.  Можно  увидеть, проводником каких форм отношений власти оказались различные технологии (идет ли речь о экономическом производстве,  о институтах социальной регуляции или о   коммуникативных   техниках);   примерами   этого  могли   бы   послужить индивидуальные  и  коллективные формы  дисциплины,  процедуры  нормализации, осуществляемые  от  имени государственной власти,  потребностей  общества  в целом или отдельных групп населения.
Итак, задача состоит  в следующем: как разделить  между  собой  возрастание возможностей и интенсификацию отношений власти?
     b) однородность:
     Это  приводит  нас  к  изучению  того,  что   можно  было  бы   назвать
"совокупностями  практик" [les ensembles pratiques].
Речь идет о том, чтобы взять в качестве однородной области отнесения не представления людей о самих себе, не  условия, ограничивающие их  помимо их сознания,  а  то,  что  люди делают, и то, какими способами они это делают.
Иначе говоря, с одной стороны - формы  рациональности,  организующие способы  деятельности (то,  что можно было бы  назвать технологическим аспектом практик), и с  другой - свобода, с которой люди действуют в этих  системах практик, реагируя  на то, что делают другие,  видоизменяя до некоторых пределов правила игры (это  можно было  бы назвать    их   стратегическим   аспектом).
Итак,    однородность   такого историко-критического анализа обеспечивается этой областью практик, взятых в их технологическом и стратегическом аспектах.
     c) систематичность.
     Эти  совокупности  практик  могут  быть  соотнесены  с  тремя  большими
областями:  областью господства над вещами, областью действий по отношению к другим  и областью  отношения  к самому себе.
Нельзя сказать,  что  эти  три области совершенно чужеродны друг  другу. Разумеется,  господство над вещами осуществляется через  отношение к другим, а  последнее  всегда  предполагает отношение к  себе; и наоборот. Но речь идет о трех осях, которые должны быть проанализированы  как в их  специфике, так и  в их  связи: ось  знания,  ось власти  и ось этики.
Иными словами,  перед исторической онтологией нас самих стоит  открытый  ряд  вопросов,  она  должна  иметь  дело  с  неопределенным множеством исследований, которые можно сколько угодно умножать  и  уточнять,
но  все  они  будут  отвечать  следующей  систематизации:  каким образом  мы конституируем себя в качестве субъектов нашего знания; как мы  конституируем себя в качестве субъектов,  осуществляющих власть или подчиняющихся  власти; как мы конституируем себя в качестве моральных субъектов действия.
     d) общность:
     Наконец, эти историко-критические исследования являются вполне частными в  том   смысле,   что  они  всегда  имеют  в  виду  определенный  материал, определенную  эпоху, определенную совокупность практик и  дискурсов.
Но, по крайней мере,  в  перспективе западного общества,  откуда мы происходим, они обладают  и определенной общностью; в  том смысле,  что  они вновь  и  вновь воспроизводятся;  таковы проблемы взаимоотношений между разумом и  безумием, между болезнью и  здоровьем, между  преступлением и законом; проблема места, которое придается сексуальным взаимоотношениям, и т.д.
     Но если я и упоминаю об этой общности, то не для  того, чтобы  сказать,
что следует восстанавливать ее метаисторическую непрерывность во времени или же  прослеживать  ее изменения.
Нужно обращать внимание  на другое: в какой мере  то,  что  мы  об  этом  знаем,  осуществляемые здесь  формы  власти  и получаемый здесь опыт по поводу нас самих суть не что иное, как исторические фигуры,  детерминируемые  некоторой   формой  проблематизации,  определяющей
объекты,  правила  действия,  способы  отношения  к  себе.
Изучение [форм] (3) проблематизации  (то есть того, что не  есть ни антропологическая константа, ни хронологическая вариация) есть, таким  образом,  способ анализа  вопросов всеобщего значения в их исторически единичных формах.

     Еще несколько слов, чтобы закончить и вернуться к Канту.
     Я не знаю, станем ли мы  когда-нибудь совершеннолетними.
Многое в нашем опыте убеждает нас в том, что историческое событие Aufklarung не сделало нас более совершеннолетними; в том, что мы  не являемся ими и поныне.
Однако мне кажется,  что  можно придать смысл  этому критическому  вопросу, касающемуся настоящего и нас самих,  который Кант сформулировал, размышляя о Aufklarung.
Мне кажется, что  именно в  этом заключен способ философствования, который в течение   двух  последних  веков  имел  такую  значимость  и  действенность.
Критическая онтология нас самих, разумеется,  должна рассматриваться не  как теория.  не  как  доктрина и  даже  не  как постоянный  корпус накапливаемых знаний;  ее  следует понимать как установку,  этос, философскую жизнь; когда критика того, что мы представляем из себя одновременно является историческим анализом поставленных нам границ и изучением возможностей их перехода.
     Эта  философская  установка  должна  реализоваться  в  различного  рода изысканиях.
Они имеют свою методологическую связность как археологические  и
генеалогические  исследования   практик,  рассматриваемых  одновременно  как технологический  тип  рациональности  и   стратегическая   игра  свободы;  в теоретическом  плане  их  связность   состоит   в   определении  исторически уникальных форм, в которых  осуществлялась проблематизация самых  общих черт нашего  отношения к вещам, к другим и к  самим себе. Наконец, в практическом плане    эта    связность    заключается    в     стремлении     подвергнуть историко-критическую рефлексию испытанию конкретными практиками.
Я не  знаю, можно ли сегодня говорить о том, что критическая работа все еще предполагает веру в  Просвещение; но мне  кажется,  что она  по-прежнему требует работы с нашими   собственными  пределами  -  терпеливого   труда,  придающего  форму нетерпению свободы.

-------------------------------------------------------------------------

     1 Под  заглавием  "Principes  de  la philosophie de  l'  histoire"  был
впервые  опубликован  французский перевод  работы  Дж.  Вико,  в  подлиннике озаглавленной "Principii  di una scienza nuova d' interno alla comune natura delle nationi" ("Начала новой науки о природе наций") (здесь и далее цифрами обозначены примечания переводчика)

     2 Человечество (нем.)

     3  Слово  в  квадратных  скобках  вставлено  публикатором  французского текста.




 Переводчик Егор Городецкий






  
Tags: Кант, Методология, Фуко.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments