Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Сексуальная жизнь Иммануила Канта

VI. Пот, слюна, сперма

Капли мозга

Свои телесные жидкости нужно оставлять в себе.
Нужно их удерживать.
Каждая капля наших драгоценных соков — это часть нашей жизненной силы.
Каждое выделение — это утечка энергии.

кант1

Кантианство заключается в следующей телесной утопии: жить в замкнутом круговороте веществ, ограничить их обмен строгим минимумом.

Давайте рассмотрим теперь эти телесные соки по отдельности и посмотрим, как с ними обстоит дело в кантовском образе жизни.

В первую очередь, стоит удерживать в себе свой пот.

По этому вопросу свидетели утверждают в один голос, что Кант не потел.
Или, по меньшей мере, он потел настолько мало, насколько это возможно.
Яхманн сообщает: “Летом он ходил очень медленно, чтобы не вспотеть”43.
Васянский подтверждает: “Ни днем, ни ночью Кант не потел. [...]
Так как при этом при передвижении летом на открытом воздухе уже упомянутый легкий костюм все же не полностью мог предохранить от возникновения потоотделения, то у него и против этого было наготове профилактическое средство.
Он останавливался в какой-нибудь тени в позе, как если бы он ожидал кого-то, и оставался в неподвижности до тех пор, пока процесс потоотделения не прекращался.
Но если в душную летнюю ночь на нем выступало хотя бы только одна капля пота, то он, упоминая об этот случае, придавал ему такую важность, как будто с ним случилось какое-то ужасное происшествие”.44

Слюну тоже следует удерживать в себе.

Плевать на землю — это расточительство.
Этот драгоценный, хотя и не в достаточной степени принимаемый во внимание, сок обладает достоинством медикамента.
Так, к примеру, слюну можно применять для содействия пищеварению: “Дополнительное преимущество привычки дышать носом, если мы не ведем беседу сами с собой, состоит в том, что все время выделяющаяся и смачивающая горло слюна благотворно влияет на пищеварение (stomachale), а подчас (будучи проглочена) действует и как слабительное, если решение не расточать ее в силу дурной привычки достаточно твердо.”45

Можно также советовать применять слюну против кашля, чтобы унять першение в гортани.
Для этого нужно применить следующую изобретенную Кантом технику: “Полностью отвлечь свое внимание от этого раздражения, с усилием направив его на какой-либо другой объект”46.
[Это обращение со слюной имеет следствия, касающиеся любви.
Хотя Кант и не говорит об этом, можно легко заключить, что практика влажных поцелуев из-за неуместного расходования слюны, которое она за собой несет, вредит здоровью.
Впрочем, у римлян был правильный любовный поцелуй, при котором возможно было слияние обоих существ, безусловно сухой.
А именно, речь идет об обмене пневмой, но не слюной47.]

* * *

И, наконец, само собой, нужно удерживать в себе сперму.

Расходовать свою сперму — значит расточать свою жизненную энергию.
Каждое семяизвержение укорачивает нашу жизнь.
Зачем же ее расплескивать свою жизнь?
Для чего укорачивать свои дни?
Достигнуть весьма преклонного возраста было одной из навязчивых идей Канта, который вел счет тем своим современникам, которые умерли до него.
Можно сказать, что скончавшись в возрасте восьмидесяти лет, он своей цели достиг.
Ему наверняка было известно, что каждая сексуальная связь — это самоубийство.
“ Трудно также доказать, что достигшие старости люди большей частью состояли в браке.”48

Наряду с бурями, разыгрывающимися в семье, о которых вчера шла речь, расход спермы также принимает свою долю участия в этой преждевременной потере сил.
“Неженатые (или рано овдовевшие) старые мужчины обычно дольше сохраняют моложавый вид, чем женатые, которые, пожалуй, выглядят старше своих лет”49, пишет Кант в возрасте 74 лет.

Так уж положено, чтобы те, кому это велит долг, расходовали свое драгоценное семя.
Ну, а холостяки?
Поставить этот вопрос — значит исследовать деликатную проблему мастурбации.

О самоосквернении

Всякое расточительство — это порок.
В случае мастурбации человек прикасается к области постыдного.
Речь уже идет не о здоровье, а о благополучии .
И это постыдное нечто нельзя назвать вслух. “Что даже считается безнравственным называть подобный порок его именем”, пишет Кант в одном тексте, в котором слово “мастурбация” ни разу не встречается, так велик страх, который оно ему внушает.50

Это осуждение порока, который Кант считал весьма дурным, поскольку он для него равнозначен самоубийству, касается прежде всего подростков, которых следует предупреждать: “Нужно изобразить ему этот порок во всем его безобразии, сказать, что он может сделать себя неспособным к продлению рода, что телесные силы при этом бесцельно расходуются, что из-за этого он преждевременно постареет, и что его умственные способности также сильно пострадают и т.п.
Подобных побуждений можно избежать усиленными занятиями, отдавая сну лишь самое необходимое время.
С помощью занятий следует выбить из головы самые мысли об этом, потому что, если предмет остается хотя бы в воображении, это все-таки сказывается на жизненной силе”51.

И если приходится выбирать между мастурбацией и тем, чтобы “связываться с другим полом”, то “последнее все же лучше”52.
Уж лучше проститутки, чем заниматься мастурбацией!

<...>

Кантовское табу на мастурбацию перекликается с его теорией способности воображения: “Неестественным называется сладострастие, при котором человек получает раздражение не от действительного предмета, а от своей собственной фантазии”, можно прочитать в том же пассаже “Метафизических начал учения о добродетели”.
Диоген и киники, которые — на крайний случай — проповедовали мастурбацию, проглядели, что речь идет вовсе не об уединенной практике, как может показаться, и что она никоим образом не является “естественной”.
Она никоим образом не освобождает нас от неестественных состояний и фантасмагорий.
Мастурбирующий разворачивает у себя в воображении целый сценарий, помещает у себя перед глазами картину желаемого существа.
Он полагает, что избавляется от излишка соков, однако же он не делает ничего другого, как только удовлетворяет свой дух фантазмами.

Удивит ли Вас теперь, если я скажу, что мне эта кантовская теория кажется очень современной?

Конечно, мы уже не испытываем никакого панического страха перед мастурбацией.
Однако, возможно, что это только вопрос слова.
Когда сегодня говорят о страсти к кокаину или опиуму, то мне автоматически приходит в голову статья о мастурбации из опубликованного в начале XIX века “Dictionaire des sciences mйdicales”: “Этот молодой человек телесно и духовно совершенно пришел в упадок, он больше не мог видеть [...]
Его кожа была бледна, речь путана, его глаза были пусты, все зубы обнажены, десны испещрены язвами и несли все признаки развивающейся цинги.
Смерть могла быть для него только счастливым концом его долгих страданий”.
Это последствия мастурбации!
Можно подумать, что перед нами картина молодого наркомана нашего времени, не так ли?
Не из этого ли происходит тот же самый страх, который преследует нас более чем столетие спустя?
Та же самая не знающая границ, никогда не утихающая потребность, та же самая самоизоляция, та же самая автаркия молодого человека, который внезапно становится совершенно недоступным, полностью отгораживается от своих близких, остается “без окон и дверей”.

Сперма и пневма

Кант остается верным лучшему в нашей пневматической традиции.
Но что такое пневма (pneuma)?

Это дыхание или дух, душа.
Эта пневма циркулирует в крови в виде животных духов — равно как и семени.
Следовательно, каждый расход семени — это потеря пневмы, вся энергия совокупления отнимается у “мышления”.

Что такое головной мозг как не спинной мозг?
Что такое спинной мозг как не резервуар спермы?
В своей главе о Пифагоре Диоген называет сперму “каплями мозга”.
В то время, когда мужчина активирует свои половые функции, он рискует своим мозгом, или точнее говоря — своим спинным мозгом, что и значит — своим головным мозгом.
Платон нас предупреждал: “Узы жизни, связывающие душу с телом, имеют свою опору в спинном мозге— , в нем лежат корни рода человеческого.
Но сам мозг рожден из другого.”[53]
Сохранять в себе свою сперму значит держаться, подобно растению, тянущемуся к небу, вдоль оси пол/позвоночник/головной мозг.
Воздержание дает нам возможность стоять прямо.
Недержание вырывает нас с корнем и тянет нас за собой все ниже и ниже.
У людей, которые теряют свою спинномозговую жидкость, болит спина: это расточение энергии, объясняющееся слишком большим испусканием семени называют дорсальной чахоткой или tabes dorsalis.[54]

<...>

Могут возразить, что накопление спермы также вредит здоровью, что она может стать плохой, как ранее “плохая” кровь.
Тиссо, напротив, полагал, что при сохранении девственности сперма “переходит обратно” в кровь, “оживляет круговорот, делает его сильнее, и тем самым улучшается снабжение питательными веществами, и посредством чего лучше выполняются все другие функции”.
Удерживать в себе свою сперму — значит купаться в вечном источнике молодости.
Как сказал в XVII в. врач Франсуа-Меркюр Ван Хелмонт: “Если препятствовать выходу спермы, она превращается в духовный источник.”

Кант думает точно также.
Телесные соки используются повторно.
Они нас не отравляют, напротив, они оживляют нас, даже самые низкие из них.
Слюна, пот, сперма — всех их нужно в себе удерживать.
Таким образом, мы все станем способны к высшим достижениям.
Как известно, удерживание своей спермы улучшает голос.
В Риме ораторам советовали накануне речевого состязания на процессах или политических собраниях воздерживаться от половых сношений.
Но что такое философия, как не эта ежедневная конфронтация с мыслями других, непрекращающийся процесс аргументации?

Чтобы написать “Критику чистого разума”, создавая каждый день по отрывку, необходимо столько же энергии, что и для речевого состязания.
А потому не возникает вопроса, заниматься ли накануне работы любовью!

VI. Совершенно обнаженная вещь в себе

Возвышенное и непристойное

Когда Канта упрекают в том, что он вел такую спокойную жизнь, то упрекают на том основании, что он не знал никаких кризисов.
Заслуживает ли вообще мужчина, который не знает никаких кризисов, того, чтобы его называли мужчиной?
И что это, собственно говоря, за философ, который не пережил никакой внутренней революции, который не испытал того переломного момента жизни, когда посвящают свою жизнь делу истины?

Греческое слово, соответствующее тем моментам, в которые бытие, нисходя с истинной вершины духа, производит переворот, звучит еpistrophe, христианскоеconversio
История философии рассказывает нам о некоторых случаях обращения: у Августина в миланском саду, у Декарта ночью в одной теплой комнате, у Жана-Жака Руссо по пути в Венсен, у Ницше по пути в Сильс-Марию.55

Ну, а какой кризис пережил Кант?
Об этом у нас нет никаких сведений.

Таким образом, основатель критической философии, вроде бы, не пережил ни одного критического момента... это был бы милый парадокс!

Однако такой взгляд не соответствует положению вещей.

Кант подробно рассказал об экзистенциальном кризисе, который подчас приходится испытывать индивиду.
Преимущественный опыт, этих особых, привилегированных моментов, Кант называет возвышенным.

Однако, что это такое, возвышенное?

Это когда мы в присутствие чего-то, что нас превосходит, бываем им как будто повержены.
Мы больше не существуем.
Это — маленькая смерть, опыт небожественного трансцендентного...

Кант дает нам следующий пример: “Грозные, нависшие над головой, как бы угрожающие скалы, громоздящиеся на небе грозовые тучи, надвигающиеся с молнией и громом, вулканы с их разрушительной силой, ураганы, оставляющие за собой опустошения, бескрайний, разбушевавшийся океан, падающий с громадной высоты водопад, образуемый могучей рекой.”56

Удивительно, правда, в этих явлениях природы то, что своими глазами Кант их никогда не видел!
Или он мог когда-нибудь в своей жизни видеть вулканы, ураганы или волнующийся в шторм беспредельный океан, он, который ни разу не переплыл через Балтийское море?

Таким образом, следует установить внутренний опыт, который перевернул его жизнь.

Возвышенное — это решающее, центральное понятие кантианства, которое определяется относительно понятия прекрасного.
Оппозиция прекрасное/возвышенное структурирует кантианский универсум, как дихотомия сырое/вареное, сухое/влажное и т.д. упорядочивает универсум первобытных народов.
Имея в руках компас с двумя полюсами — прекрасное/возвышенное, — вы никогда не заблудитесь в кантианских джунглях.

Существует несколько видов возвышенного.
О возвышенном в природе уже на нескольких примерах шла речь.
Однако, существует и человеческое возвышенное, в том числе и сексуальное возвышенное.
Это — облик пола.
Точнее, облик женского пола — вульва.
Вулкан, гром, разрушительная сила...
Все здесь!
Внушающее ужас!

Давайте вспомним вкратце о богине Деметре, которая оплакивала исчезновение своей дочери Персефоны.
Пребывая в своей печали, она вдруг увидела, как к ней подходит старый Баубо.
Тот задрал ее юбку и показал ей ее вульву.
От этого зрелища только что горевавшая мать затряслась от смеха.
Переворот в настроении!
— Возвышенное вообще вызывает сильнейшие перевороты.

Мы подошли к тому, чтобы из всех его различных имен назвать то, о котором говорить труднее всего: непристойное, которое слышится в сфере священного и ужасного.
Та же самая амбивалентность: привлекающее и отталкивающее.

Порнографическое зрелище мы наблюдаем в тех же самых условиях, что и зрелище возвышенного: сами находясь в безопасности, будучи защищенными зрителями, удобно расположившимися вуайеристами.

И напротив, возвышенное в природе является высвобождающим элементом, который может вызывать сексуальный аффект.
В “Страданиях молодого Вертера” Гёте показывает, какое сильнейшее воздействие оказывают гром и молния на дам, которые в это время собрались в салоне (мы находимся в конце XVIII-го столетия): обморочные припадки, крики, вздохи.
Эти женщины боятся уничтожения, но и желают его.

Гроза — это обещание маленькой смерти.
Тот же самый страх перед электричеством часто я замечал и у некоторых женщин нашего времени.

Будучи возвышенным, непристойное тоже возвещает утрату собственной самости.
Противоположность между возвышенным и прекрасным соответствует не противоположности бытия и видимости, а противоположности исчезновения и возникновения.

<...>

Средство против этой утраты вот какое: создать защитную оболочку.
Философы называют этот кокон системой.

Они всю жизнь как раз тем и занимаются, что прядут его.
Это средство против хрупкости.
Все философы, которые соорудили систему, ощущали крайнюю хрупкость и неуверенность.
Спиноза, Кант, Гегель: все трое с общественной точки зрения были ничто, они нуждались в стенах и крыше, в некоем панцире из понятий.

<...>

Неприкрытая истина

Каждое изложение Канта начинается с различения между ноуменом и феноменом.
Мы должны уже, наконец, прийти к тому, чтобы кое-что сказать об этом, прежде всего о пресловутой вещи в себе — вещи, как она есть на самом деле, о том, что Кант называет ноуменом, который хотя и существует, но существование чего мы никак не можем доказать.

Какая странная теория познания!
Как будто бы наука имеет дело с “вещами”, с неизменными и стабильными объектами.
Современная наука исследует не изолированные “вещи”, а отношения, потоки, поля, системы.
В кантовском ноумене есть что-то от странного фетишизма “вещей”.

<...>

Вещь — это пол.
Это ясно.
Мы не можем познать вещь в себе, предупреждает нас Кант: помимо того, что сделать это мы не в состоянии, делать этого нам, прежде всего, не следует.
В этой истории речь идет о морали и страстном желании: “Тем более, не следует нам отождествлять явление и видимость ”, пишет Кант в “Критике чистого разума”57.
Если здесь категорично говорится “не следует”, то, вероятно, для того, чтобы дать понять, что имеется нерасторжимая связь между теорией познания и разумным поведением.
Заниматься метафизикой — это не просто ошибка или заблуждение, это — нарушение правил.
А нарушение правил тут имеется потому, что здесь вступает в игру страстное желание: мы желаем вещь видеть такой, какая она есть сама по себе.
Подобная склонность, подобная манера — видеть реальность под юбкой, — это навязчивая идея философов.
“Критика” — это терапия, которую изобрел доктор Кант, чтобы обуздать эти страстные вуайеристские побуждения — раз уж нельзя их полностью погасить.

Но не является ли этот покров, накинутый на вещь, апогеем эротизма?
Кант позволяет нам догадываться об истине, в игре, которую Ницше выразительно описал следующим образом: “Мы больше не верим тому, что истина остается истиной, если снимают с нее покрывало”58.

Это — всегда разочаровывающее — вуайеристское вожделение к познанию было самым сильным побуждением ученых прошлых столетий, которые в своей профессиональной жизни становились аскетами: никаких женщин в лаборатории или на факультете, никакого секса, кроме истины!

Изнанка этого способа аскезы известна — бордель.
Истина, которую в эксперименте и в умозрении хотели иметь перед собой совершенно обнаженной, начинают, в конце концов, видеть между ногами проститутки — определенно специалистки по “вещи в себе”.
Впрочем, наши предки эту тайну всем и выдали.
Взгляните только на украшение ваших факультетов, на ваши лекционные залы.
Повсюду: на стенах, на потолке, голые или легко одетые женщины!
Обнаженные музы, богини и нимфы фресок Сорбонны прямо вышли из салона борделя.
Художник лишь заретушировал эту вещь в себе, скрыв лобок; самих девушек в соответствии со специальностью окрестили Разумом, Мерой, Справедливостью, Добродетелью, в то время как в гражданской их жизни зовут Мими, Лулу, Кики, Фернанда и т.д.

Философ-кантианец — это клиент особого рода.
Он платит за вещь, но запрещает себе до нее дотрагиваться.

VII. Coito ergo sum

У нашего философа имеется проблема, связанная с продолжением рода.
То, чего он избегает, — это не секс, а его навязчивость, то есть слепая воля к продлению в бытии, то, что Шопенгауэр называл Волей, то стремление к самосохранению, которое превосходит наши индивидуальные склонности и побуждения.
[Собственно отталкивающим тут является conatus, я бы даже сказал cunnatus59 .]
Каждый живой род стремится к неограниченному размножению, человечество тут не представляет собой исключения.
Но, словно каким-то чудом, мы как индивиды имеем возможность отстраниться от этого.
Ибо девственность означает отрицание не желания, а размножения.

Каждое желание, независимо от того, выходит оно из интеллекта или же из живота, требует все большего и большего.
Особенность же секса заключается в том, что он побуждает индивида к пользе рода.
Мы ревностно затыкаем уши на то, чего не должны слышать, на то, как в наших любовных речах, в самых наших рафинированных романсах постоянно — словно basso continuo — ревет жизнь, требующая то, что ей причитается ...

В коитусе человек опускается до уровня животного, но не потому, что он при этом испытывает сладострастие, а потому что он следует инстинкту размножения.

Однако имеется одно средство избежать этого печального предопределения.

Это — философия.

Если большинство философов были холостяками, то для того, чтобы показать, что последняя цель человечества не заключается в том, чтобы размножаться.
Мы не собаки, не какие-нибудь домашние зверюшки или кролики.
Философия есть утверждение того, что существует все-таки некоторое бесполое искусство продления жизни.
Философское наследие может обойтись без генов.

Только я должен пояснить, каким экстраординарным способом философы размножаются.

Так вот: они не проникают, а удаляются.
Это удаление именуется: меланхолия.

Можно определить меланхолию как болезнь одиночества.
Унылые добровольно уединяются.
И тут совершается чудо созерцательной жизни.
На одиночестве построены тысячи обществ.
Слабость превращается в силу.
Изолирующая болезнь становится болезнью, которая связывает.
Меланхолики, которые отравлены черной желчью, вновь узнают друг друга в большой семье поклонников Сатурна, обладателя “звездной лютни” 60 .

Так формировалось некое коллективное тело, которое бросает вызов времени.
В качестве членов этой большой семьи философы размножаются между собой без секса, посредством сложного вспомогательного средства, которое называется аффилиацией или дружбой.

В качестве матки здесь фигурируют школы, званые обеды, салоны, университеты.
Так воспроизводит себя род, который не связывают никакие кровные узы!
Философствовать — значит льнуть к духовным отцам, как только появляется возможность оторваться от матери.
Возрождать себя не в материнской утробе, а в духе, не с помощью семени, а посредством пневмы.

А значит, для этого требуются особого рода юноши и воздержанные индивиды, которые решаются не производить на свет детей, отвергнуть сомнительные радости брака и всего себя посвятить передаче знания, то есть культуры.

Без людей такого сорта человечество было бы подлым стадом с исключительно только генетической памятью, лишь еще одной породой животных среди других, одной простой коллективной волей к сохранению и продолжению рода.

Так и следовало бы ответить на главное возражение, которое я поднял в начале этого доклада.
Кант, конечно же, мог оставаться холостяком, не впадая в противоречие со своей собственной моралью.

Его безбрачие не ставит под угрозу воспроизводство рода.
Напротив, философия жертвует человечеству семя духа.
Единственный питательный сок — это чернила, этот суррогат черной желчи.
Писать и читать — это первичные жесты философа, человека библиотеки.
Книга — это живой организм, который вновь производит себе подобных — такие же другие книги — в форме постоянных комментариев и обильно разросшихся интерпретаций.

Вот такое употребление находят философы для своей черной желчи; это их способ “расходовать” свою меланхолию и вносить свой вклад в продолжение рода.
Ничего другого от них и нельзя было бы требовать!
И, прежде всего, того, чтобы они вступали в брак и порождали детей!

***

Дети Канта

Теперь встает вопрос об условиях возможности появления у Канта потомства.
Стоит спросить, может ли кантианство породить потомков и основать род.

Я хотел бы разделить философов на два вида: одиночек и общественников, на тех, которые умирают без потомства (конечно, в духе, а не во плоти), и тех, которые основывают школу.
Ко второй из названых категорий причисляют платоников, марксистов (или можно сказать: платонистов и марксианцев), и эти определения ясно говорят, что речь идет о движении или партии, что теория заботится о своих потомках, что она действует оплодотворяющим образом и порождает поколения приверженцев.
Действительно, существует марксистское движение, и некогда была платоновская академия.
Но не существует ни ницшеанской школы, ни шопенгауэрианской партии, ни спинозистского интернационала.
Как будто одновременно со своим уходом Ницше, Шопенгауэр и Спиноза оказались в конечном пункте.
Эти одинокие бродячие рыцари философии не оставили после себя никакой духовной семьи.
Они являются последними отпрысками.
Они замыкают собой ряд меланхоликов.

Но в результате внимательного исследования их работ, без сомнений, можно обнаружить тот спермицид, который стерилизует их пневму.
Однако этот анализ увел бы нас от нашей темы, то есть от Канта...

К какой категории относится наш мыслитель?
Несомненно к первой...
Не существует никакого кантианского движения.
Иммануил не основал династии.
Конечно, впоследствии его читали, комментировали, издавали, и эта стерильность абсолютно относительна.
Однако же у него нет потомства.
Можем ли мы, тем не менее, вдохновившись одним из его принципов, основать кантианскую общину?
Ответом на этот вопрос служит основание данного мне Вами приглашения.

Я уже сказал о том, что кантианство — это образ жизни.
Но есть ли это просто собрание рецептов, которые следует повторять как затверженный девиз: каждый день в шесть утра трубка, прогулка после обеда?
Я утверждаю, что это шло бы в разрез с сущностью кантианства.

Взгляните, к примеру, на то, как проходит уединенная кантовская прогулка.
В дождливую погоду еще можно терпеть присутствие кого-то вроде Лампе или другого слуги попроще — ведь может держать зонт — — ... Только, пожалуйста, никаких разговоров...!
А вот за приемом еды количество гостей не должно было превышать семи — сразу же становится понятно, что в практическом кантианстве нет места для тех пиров, на которых рождалась философия.
Становится ясно, что Кант не собирает около себя круга и не заботится о преемнике.

Но нужно пойти даже еще дальше.
Я прямо утверждаю, что жить так, как жил Кант, было бы опасно.
Кроме того, нужно было бы обладать такой же жесткой, такой же героической натурой, как у него.
Но для простых смертных это не досягаемо, и завтра я вам покажу, почему.

Читать дальше

Tags: Кант, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments