Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Бадью Ален. ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?

1. ПОЛ И ФИЛОСОФИЯ

Кое-кто полагал, что в фундаменте философии, как систематической воли, заложено исключение полового различия.
Действительно, не в том, что в этой воле было наиболее состоятельным, — от Платона до Ницше включительно — слово «женщина» достигало статуса понятия.
Быть может, и не в том призвание этого слова?
Но разве лучше обстояло дело со словом «мужчина», если лишить его родового смысла и взять с точки зрения чистой сексуации?[2]
Должны ли мы тогда заключить, что философия и в самом деле обезразличивает половое различие?
Я так не считаю.



Слишком многое говорит об обратном, особенно если учесть, что хитрость такого различия, очевидно куда более тонкая, чем хитрость Разума, заключается в том, что ни слово «женщина», ни слово «мужчина» не выдвигается на первый план.
Возможно, поэтому философски приемлемо применить к полу способ, которым Жан Жене вопрошал о расах.
Он спрашивал, что такое негр, уточняя: «И во-первых, какого он цвета?»



Тогда, если мы зададимся вопросом, что такое мужчина или что такое женщина, вполне философски благоразумно будет уточнить: «И во-первых, какого он(а) пола?»
Ибо согласятся, что вопрос о поле является первичной трудностью: половое различие может быть помыслено лишь через трудоемкое определение той идентичности, внутри которой оно возникает.
Добавим, что современная философия — чему есть каждодневные подтверждения — адресована и адресуется женщинам.
Философию даже можно подозревать — мою в том числе, — что как дискурс она в значительной мере ориентирована стратегией соблазнения.
Так или иначе, философия подступается к полу через любовь — это верно до такой степени, что только у Платона некто Лакан вынужден был искать опору, чтобы помыслить любовь в переносе.
Здесь, однако, возникает более серьезное возражение: за исключением собственно платоновского начала, все, что было сказано подлинно верного о любви — пока психоанализ не поколебал это понятие, — было сказано в области искусства, особенно в искусстве романа, чей пакт с любовью носит сущностный характер.
Помимо всего прочего, отметим, что женщины преуспели в этом искусстве, придав ему определяющий импульс.
Мадам де ла Файетт, Джейн Остин, Вирджиния Вулф, Кэтрин Мэнсфилд, множество других.
И задолго до них, в XI веке — что невообразимо для западных варваров — госпожа Мурасаки Сикибу, автор величайшего текста, в котором развертывается сказываемое любви в ее мужском измерении, «Гэндзи-моногатари».
Итак, пусть не возражают мне, приводя в пример классическую локализацию женщин в поле эффектов возвышенной страсти и в измерении нарратива.
Во-первых, как я покажу, значимая связь между «женщиной» и «любовью» затрагивает все человечество, более того, легитимирует само его понятие.
Кроме того, я, разумеется, разделяю мысль, что женщина способна, в будущем тем более, преуспеть в любой области и даже переосновать любое поле заново. Проблема, как и с мужчинами, лишь в том, чтобы знать, при каких условиях и какой ценой.
Наконец, я считаю романную прозу искусством ужасающей и абстрактной сложности, а шедевры этого искусства — величайшими свидетельствами того, на что способен субъект, когда он пронзен и учрежден истиной.
Из какого места можно наблюдать связку истинностных процедур, подобных связке между любовью и романом?
Из места, в котором удостоверяется, что любовь и искусство пересекаются, то есть они совозможны во времени.
Это место называется философией.

Следовательно, слово «любовь» здесь будет сконструировано как философская категория, что вполне легитимно, если вспомнить, что такой же статус имеет платоновский Эрос.
Отношение этой категории к тому, как мыслит любовь психоанализ, например в вопросе о переносе, будет, скорее всего, проблематичным.
Скрытым правилом здесь будет правило внешней связности: «Сделай так, чтобы философская категория, при всем своем возможном своеобразии, оставалась совместимой с психоаналитическим понятием».
Но я не буду вдаваться в детали этой совместимости.
Отношение этой категории к открытиям романного искусства будет косвенным.

Скажем, что общая логика любви, схваченная в расщеплении между (универсальной) истиной и (сексуированными) знаниями, должна быть впоследствии проверена через конкретные прозаические тексты.

Правило в таком случае будет правилом подведения под понятие: «Сделай так, чтобы твоя категория учитывала великие прозаические тексты о любви как синтаксис, задействующий ее семантические поля».
Наконец, отношение этой категории к общеизвестным очевидностям (ибо любовь, по сравнению с искусством, наукой и политикой, является истинностной процедурой не то чтобы наиболее распространенной, но наиболее доступной) будет смежностью.
В вопросе о любви присутствует здравый смысл, попытка избежать которого будет достаточно комичной.
Правило может быть таким: «Сделай так, чтобы твоя категория, какими бы парадоксальными ни были ее следствия, не удалялась от ходячих интуиций о любви».
 
2. О НЕКОТОРЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЯХ ЛЮБВИ, ЧТО НЕ БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ДАЛЕЕ
Философия вообще, любая философия, основывает свое место мысли на дисквалификациях (recusations) и на декларациях.
В самом общем плане, на дисквалификации софистов[3] и на декларации, что имеются истины.
В нашем случае это будет:

1) Дисквалификация концепции слияния в любви.
Любовь не является тем, что из заданной структурно Двоицы производит Единое экстаза.
Эта дисквалификация, в сущности, идентична дисквалификации бытия-к-смерти.
Ибо экстатическое Одно полагает себя по ту сторону Двоицы лишь в качестве подавления множественности.
Отсюда метафора ночи, настойчивая сакрализация встречи, террор, осуществляемый миром.
Тристан и Изольда Вагнера.
В моих категориях, это фигура катастрофы, в данном случае происходящей в любовной родовой процедуре.
Но это катастрофа не самой любви, она является следствием философемы, философемы Единого.

2) Дисквалификация жертвенной концепции любви.
Любовь не является принесением в жертву Того же на алтаре Другого.
Ниже я попытаюсь показать, что любовь не является даже опытом другого.
Она — опыт мира, или ситуации, при постсобытийном условии, что имеется нечто от Двоицы (qu\'il y a du Deux).
Я намерен изъять Эрос из какой бы то ни было диалектики Гетероса[4].

3) Дисквалификация «сверхструктурной» или иллюзионной концепции любви, столь дорогой для пессимистической традиции французских моралистов.
Я имею в виду концепцию, в соответствии с которой любовь — лишь иллюзорное украшение, через которое проходит реальное секса.
Или же что сексуальное желание и ревность являются основой любви.
Мысль Лакана иногда граничит с этой идеей, например когда он говорит, что любовь — это то, что восполняет отсутствие сексуальных отношений[5].
Но он также говорит и обратное, когда признает за любовью онтологическое призвание, призвание «подступа к бытию».
Дело в том, что любовь, как я полагаю, ничего не восполняет.
Она пополняет, и это совсем другое дело[6].
Она оказывается провалом только при условии, что ее ошибочно полагают связующим отношением.
Но любовь — не отношение.
Любовь — это производство истины.

Истины о чем?
О том именно, что Двоица, а не только Одно, задействованы в ситуации[7].
 


3. РАЗЪЕДИНЕНИЕ
Перейдем к декларациям.
Здесь необходимо задать аксиоматику любви.
Зачем нужна аксиоматика?
По причине глубокого убеждения, впрочем, обоснованного Платоном: любовь никогда не дана непосредственно в сознании любящего субъекта.
Относительная скудость всего, что философы говорили о любви, как я убежден, происходит оттого, что они подступались к ней через психологию или через теорию страстей.
Но любовь, хотя и включает в себя опыт блужданий и мучений любящих, нисколько не раскрывает в этом опыте свою собственную сущность.
Напротив, именно от этой сущности зависит возникновение субъектов любви.
Скажем, что любовь — это процесс, который распределяет опыт так, что изнутри этого опыта закон распределения не поддается расшифровке.
Что можно сказать по-другому: опыт любящего субъекта, являющийся материей любви, не учреждает никакого знания о любви.
Именно в этом особенность любовной процедуры (по сравнению с наукой, искусством или политикой): мысль, которой она является, не является мыслью о ней самой, как мысли.
Любовь, являясь опытом мысли, не мыслит себя (s\'impense).
Знание в любви, несомненно, требует применения силы, в частности силы мысли.
Но оно само остается неподвластным этой силе.
Следовательно, необходимо держаться в стороне от пафоса страсти, заблуждения, ревности, секса и смерти.
Никакая другая тема не требует чистой логики более, чем любовь.

Мой первый тезис будет следующим:

 
1. В опыте даны две позиции.
Под «опытом» я разумею опыт в самом широком смысле, презентацию[8] как таковую, ситуацию.
И в презентации даны две позиции.
Условимся, что обе позиции сексуированы, и назовем одну из них позицией «женщины», а другую позицией «мужчины».
На данный момент мой подход строго номиналистский — никакое разделение, эмпирическое, биологическое или социальное, здесь не учитывается.
То, что имеются две позиции, может быть установлено лишь задним числом.
На деле именно любовь, и только она, позволяет нам формально утверждать существование двух позиций.
Почему?
По причине второго тезиса, по- настоящему фундаментального, который гласит:
 
2. Эти позиции полностью разъединены.
«Полностью» необходимо понимать в буквальном смысле: в опыте ничто не является одним и тем же для позиции мужчины и позиции женщины.
Что означает: позиции не разграничивают опыт так, что есть тип презентации, закрепленный за «женщиной», тип презентации, закрепленный за «мужчиной», и, наконец, зоны совпадения или пересечения.
Все, что презентировано, презентировано таким образом, что не может быть удостоверено никакое совпадение между закрепленным за одной и за другой позицией.
Назовем такое положение дел разъединением, дизъюнкцией.
Сексуированные позиции разъединены в отношении опыта в целом.
Разъединение не может быть обнаружено, оно не может само стать объектом конкретного опыта или непосредственного знания.
Ибо такой опыт или знание сами находились бы в разъединении и не могли бы встретиться с чем-либо, что говорило бы о другой позиции.
Для того чтобы имелось знание, структурное знание разъединения, потребовалась бы третья позиция.
Именно это запрещает третий тезис:
 


3. Третьей позиции не существует.
Идея третьей позиции вовлекает работу Воображаемого: это ангел.
Спор о поле ангелов имеет фундаментальное значение, поскольку его ставка — артикулировать разъединение.
Что невозможно сделать лишь с одной из позиций в опыте или в ситуации.
Что же тогда позволяет мне здесь артикулировать разъединение, не обращаясь к ангелу, не превращаясь в ангела?
Поскольку ресурсов самой ситуации здесь недостаточно, необходимо, чтобы она была пополнена.
Не третьей структурной позицией, но уникальным событием.
Это событие запускает любовную процедуру, и мы назовем его встречей.
 
4. УСЛОВИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Но прежде, чем мы перейдем к встрече, необходимо коснуться, если так можно выразиться, другой крайности в этой проблеме.
Это наш четвертый тезис:
 
4. Дано только одно человечество.
Что значит «человечество» в негуманистическом смысле?
Этот термин не может быть основан ни на одном объективном предикате.
Неважно, будет ли такой предикат биологическим или задающим идеал, в любом случае он нерелевантен.
Под «человечеством» я понимаю то, что обеспечивает поддержку родовым, или истинностным, процедурам.
Существует четыре типа таких процедур: наука, политика, искусство и, как раз, любовь.
Человечество, следовательно, есть тогда, и только тогда, когда есть (эмансипаторная) политика, (концептуальная) наука, (созидающее) искусство — и любовь (не сведенная к коктейлю из сентиментальности и сексуальности).
Человечество — это то, что поддерживает бесконечную сингулярность истин, которые вписываются в эти четыре типа.
Человечество — это историческое тело истин.
Обозначим функцию человечества как Н(х).
Эта запись означает, что данный терм х, каким бы он ни был, поддерживает хотя бы одну родовую процедуру.
Аксиома человечества тогда звучит так: если терм х (чтобы быть созвучным широко распространенному кантианству, скажу: ноуменальный человек = х) активен, точнее, активирован в качестве Субъекта посредством одной из родовых процедур, тогда удостоверено, что функция человечества существует, — постольку, поскольку она допускает данный терм х в качестве аргумента.

Необходимо подчеркнуть, что существование человечества, то есть эффективность его функции, возникает в точке, которую действующая истина активирует как «локальное подтверждение», являющееся субъектом.
В этом смысле любой терм х принадлежит области значений или виртуальности функции человечества, которая в свою очередь локализирует его постольку, поскольку он охвачен истиной.
Остается нерешенным, понуждает ли терм х функцию к существованию или, наоборот, функция «гуманизирует» терм х.
Эта нерешенность подвешена на событиях, запускающих истину, оператором верности[9], которой является терм х (то есть х выдерживает трудоемкую длительность любви, инициированную встречей: ему приходится быть — метонимией, чему служит прославленное одиночество влюбленных — локализованным в качестве доказательства, что Человечество существует).

Как таковой термин Н в целом (то есть существительное «человечество») предстает в качестве виртуальной сводки четырех типов — политики (х - активист), науки
(х - ученый), искусства (х - поэт, художник и т.д.), любви (х, в разъединении «снятый» Двоицей, любовник, любовница).
Термин Н связывает все четыре типа в узел.
Как мы увидим, презентация этого узла находится в сердцевине разъединения между позициями «мужчины» и «женщины» в их отношении к истине.

Теперь наш четвертый тезис, утверждающий, что существует лишь одно человечество, будет означать: любая истина имеет значение для всего несущего ее исторического тела.
Истина, любая истина, безразлична к каким бы то ни было предикатам, разделяющим то, что ее поддерживает.
Это видно хотя бы из того, что термы х — ноуменальные переменные для функции Человечества — образуют гомогенный класс, который не подвержен никакому другому разделению, кроме того, которое налагают субъективные активации, инициированные событием и помысленные внутри процедуры верности.

В частности, истина как таковая изъята из какой бы то ни было позиции.
Истина транспозиционна.
В общем-то, она — единственное, что обладает этим качеством, и именно поэтому истина будет именоваться родовой.
В «Бытии и событии» я попытался построить онтологию из этого прилагательного.
 
5. ЛЮБОВЬ КАК РАБОТА С ПАРАДОКСОМ
Если соотнести следствия из четвертого тезиса с тремя предыдущими тезисами, то можно четко сформулировать проблему, которая нас занимает: как возможно, чтобы истина была транспозиционной, как таковой для всех — если существуют, по крайней мере, две позиции, мужчины и женщины, которые радикально разъединены в отношении опыта в целом?

Кто-то может подумать, что из первых трех тезисов вытекает следующее утверждение: истины сексуированы.
Есть женская наука и мужская наука, как в свое время кое-кто полагал, что есть наука буржуазная и наука пролетарская.
Есть женское и мужское искусство, женские и мужские политические взгляды, женская любовь (стратегически гомосексуальная, как решительно заявляют некоторые направления феминистской мысли) и мужская любовь.
При этом обязательно добавят, что, хотя все это так, об этом невозможно ничего знать.

Все совершенно иначе в пространстве мысли, которое я хочу учредить.

В нем одновременно утверждается, что разъединение радикально, что третьей позиции нет и, однако, что случаются истины, являющиеся родовыми, изъятыми из любого позиционного разъединения.
Любовь является именно тем местом, где имеют дело с этим парадоксом.
Рассмотрим это утверждение со всей серьезностью.
В первую очередь оно означает, что любовь — операция, которая артикулируется через парадокс.
Любовь не снимает этот парадокс, она с ним работает.
Точнее, она производит истину из самого парадокса.
Знаменитое проклятие «каждый пол умрет сам по себе, со своей стороны»[10] на деле представляет собой очевидный — и не парадоксальный — закон вещей.
Оставаясь на уровне ситуации (если в ней отсутствует событийное пополнение, а значит, и чистый случай), оба пола не прекращают умирать каждый сам по себе.
Более того, под нажимом Капитала, который нисколько не озабочен половым различием, [гендерные] социальные роли оказываются неразличимыми: чем более явно — непосредственно и без протокола — действует закон разъединения, тем больше оба пола, практически неразличимые, умирают каждый со своей стороны.
Ибо «сторона», на которой умирает пол, став невидимой, оказывается тем более порабощающей, препровождая обратно к тотальности разделения.
Сама мизансцена половых ролей, распределение термов х в два наблюдаемых класса, то есть hx и fx, нисколько не является выражением разъединения, служа для него лишь гримом, смутным опосредованием, управляемым всеми видами распределительных ритуалов и протоколов.
Но ничто не подходит лучше Капиталу, чем существование одних лишь х.
Наши общества с недавних пор заняты разгримированием разъединения, которое тем самым снова становится невидимым, теперь без опосредующей маскировки.
Таким образом, на сексуированные позиции накладывается их видимая неразличимость, в которой упускается разъединение как таковое.
Ситуация, в которой каждый чувствует, что убивает в себе возможное человечество, что он накладывает запрет на х, которым он является в верности истине.
Тогда становится очевидной функция любви в сопротивлении закону бытия.
Мы начинаем понимать, что любовь, отнюдь не являясь тем, что «естественным образом» налаживает мнимую связь между полами, производит истину из их развязанности.

 

Окончание текста здесь.


Tags: Бадью, Методология, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 12 comments