Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Бадью Ален. ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ? (Окончание).


Начало текста.

6. ЛЮБОВЬ, КАК СЦЕНА ДВОИЦЫ, ПРОИЗВОДИТ ИСТИНУ ИЗ РАЗЪЕДИНЕНИЯ И ГАРАНТИРУЕТ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.
Чтобы понять такое предназначение любви и, следовательно, утвердить ее как постоянную новизну в мысли — как говорит поэт Альберто Каэйро, «любить, значит мыслить», — необходимо вернуться к разъединению.
Сказать, что оно тотально, что нет нейтрального наблюдателя или третьей позиции, значит сказать, что две позиции не могут быть сосчитаны за две.
На основе чего мог бы быть сделан такой подсчет?



Двое презентированы как таковые только в трех, они презентированы как элемент трех.
Необходимо тщательно различать любовь — и пару, чету.
Пара — это то, что из любви видимо для третьего.
Таким образом, два сосчитаны исходя из ситуации, где наличествуют трое.
Но третий, о котором идет речь, кем бы он ни был, не представляет собой отдельную, третью позицию.


Следовательно, двое, которых считает третий, являются какими угодно, неразличимыми двумя, полностью внешними Двоице разъединения.
Феноменальная видимость пары, подчиненная внешнему закону счета, ничего не говорит о любви.
Пара именует не любовь, но статус (и даже Государство[11]) любви.
Не презентация любви, но репрезентация.
Двое, сосчитанные с точки зрения трех, не существуют для любви.
Для любви нет трех, а Двоица в ней пребывает изъятой из любого счета.
Поскольку трех нет, необходимо модифицировать формулировку тезиса 1, ибо точнее будет сказать, что
 
1бис. Дана одна позиция и дана другая позиция.
Даны «одно» и «одно», не образующие два, единичность каждого «одного» при этом неотличима, хотя они тотально разъединены, от единичности другого.
В частности, никакая одиночная позиция не включает в себя опыт другого, иначе это было бы интериоризацией двух.
Этот момент всегда ставил в тупик феноменологические подходы к любви: если любовь есть «сознание другого как другого», это значит, что другой идентифицируем в сознании как "тот же".
Иначе как помыслить, что сознание — которое является местом идентификации себя как того-же-как-себя — может (вос)принять или испытать другого как такового?
У феноменологии тогда лишь два выхода:
—или приглушить инаковость.
На моем языке это означает, что она детотализирует разъединение и, по сути, сводит схизму мужчина/женщина к простому разделению человеческого, где сексуация как таковая исчезает;
— или же уничтожить тождественное.
Это сартровский подход: сознание есть ничто, и у него нет места для самого себя, оно является сознанием себя, нететическим сознанием себя.
Но известно, чем для Сартра становится любовь, вынуждаемая этой чистой прозрачностью: безвыходным колебанием между садизмом (заставить другого быть объектом-собой) и мазохизмом (заставить себя быть объектом-собой для другого).
Что означает, что Двоица является лишь махинациями Одного.
Чтобы одновременно удержать и разъединение и то, что существует истина разъединения, необходимо исходить не из сознания любящего, но из любви как процесса.
Скажем тогда, что любовь является именно свершением Двоицы как таковой, сценой Двоицы.
Но внимание: сцена Двоицы не является бытием Двоицы, которое предполагает трех.
Сцена Двоицы является работой, процессом.
Она существует лишь как траектория в ситуации, при условии гипотезы, что в ней имеется нечто от Двоицы.
Двоица — это гипотетический оператор, оператор алеаторных запросов для той или иной траектории.
Свершение гипотезы о Двоице изначально событийно.
Событие — это случайное пополнение ситуации, которое мы называем встречей.
Разумеется, событие-встреча существует лишь в форме своего затмения и исчезновения.
Оно удерживается лишь через именование, и это именование представляет собой декларацию, признание в любви.
Декларирующее имя извлекается из пустоты места, в котором встреча заимствует минимум бытия для его пополнения.
Что за пустота выставляется через признание в любви?
Это безотчетная пустота разъединения.
Признание в любви запускает в оборот ситуации вокабулу, извлеченную из нулевого интервала, который разделяет позиции мужчины и женщины.
«Я тебя люблю» сцепляет два местоимения, «я» и «ты», несоединимые с точки зрения разъединения.
Признание номинально фиксирует встречу, бытием которой является пустота разъединения.
Осуществляющаяся в любви Двоица является подлинным именем разъединенного, схваченного в его разъединении.
Любовь — это нескончаемая верность первичному именованию.
Она является материальной процедурой, которая переоценивает тотальность опыта, обозревает всю ситуацию — фрагмент за фрагментом, исходя из того, соединимы или нет эти фрагменты с номинальным предположением о наличии Двоицы.
Есть числовая схема, свойственная любовной процедуре.
Эта схема гласит, что Двоица расщепляет Единое и испытывает бесконечность ситуации.
Одно,
Два,
Бесконечность — такова нумеричность любовной процедуры.
Она структурирует становление родовой истины.
Истины чего?
Истины ситуации, поскольку в ней существуют две разъединенные позиции.
Любовь — не что иное, как серия испытывающих запросов о разъединении, о Двоице, которая в ретроактивном действии встречи удостоверяется как всегда представлявшая собой один из законов ситуации.
Если в ситуации разъединения свершается хотя бы одна истина, тогда становится ясно, что всякая истина адресована всем и что она гарантирует единство проявлений и следствий функции человечества Н(х).
Ибо тогда заново установлено, что есть только одна ситуация, та, в которой схватывается истина.
Одна ситуация, не две.
Ситуация, в которой разъединение является не формой бытия, но законом.
И все без исключения истины являются истинами этой ситуации.

Любовь есть место, работа которого в том, что разъединение не разделяет ситуацию в ее бытии.
Или что разъединение является лишь законом, а не субстанциальным разграничением. Это научная сторона любовной процедуры.
Любовь раскалывает Единое по линии Двоицы.



И только исходя из этого, может быть помыслено, что, хотя ситуация и прорабатывается разъединением, она такова, что в ней имеется что-то из Единого и что именно этим Единым-множественным удостоверяется любая истина.
В нашем мире любовь является хранителем универсальности истинного.
Она высвечивает его возможность, поскольку производит истину разделения.
Но какой ценой?
 
7. ЛЮБОВЬ И ЖЕЛАНИЕ

Двоица в качестве постсобытийной гипотезы должна быть отмечена материально.
У ее имени должны быть прямые референты.
Этими референтами, как всем известно, являются тела, тела, отмеченные сексуацией.
Отличительный признак, который несут тела, вписывает Двоицу в регистр своих имен. Сексуальное связанно с любовной процедурой как приходом Двоицы в двух точках: имени пустоты (признания в любви) и материального диспозитива, ограниченного телами.
Извлеченное из пустоты разъединения имя и помеченные различием тела образуют оператор любви.
Вопрос о том, как тела входят в любовь, должен быть тщательно рассмотрен, поскольку он затрагивает неизбежную развязанность между любовью и желанием.
Желание находится в плену у своей причины, которая не является самим телом, еще меньше «другим» как субъектом; причина — это объект, чьим носителем является тело, объект, перед которым субъект, оказавшись в фантазматической рамке, приходит к собственному исчезновению.
Разумеется, любовь участвует в процессии желания, но для любви нет объекта желания как причины[12].
Таким образом, любовь, помечающая материальность тел гипотезой Двоицы, которую она активирует, не может ни избежать объекта- причины желания, ни подчиниться его приказам.
Ибо любовь имеет дело с телами со стороны разъединяющего именования, тогда как желание соотносится с ними как с основанием бытия расщепленного субъекта.
Поэтому любовь всегда оказывается в замешательстве, если не перед сексуальностью, то, по крайней мере, перед блуждающим в ее поле объектом. Любовь проходит через желание, как верблюд через игольное ушко.
Любовь вынуждена пройти через него, но лишь затем, чтобы жизнь тел удержала материальную отметку разъединения, внутреннюю пустоту которой воплотило признание в любви.
Скажем, что любовь и желание имеют дело не с одним и тем же телом, хотя это тело, в сущности, «одно и то же».



В ночи тел любовь стремится, следуя разъединению, расширить всегда частичный характер объекта желания.
Она стремится преодолеть ограничение, нарциссическую опору и установить (что она может сделать, лишь будучи изначально ограниченной объектом), что данное тело-субъект принадлежит генеалогии события и что до того, как проявится блеск объекта желания, это тело было сверхштатной эмблемой грядущей истины, что это тело — встречено.
Только в любви перед телами стоит задача засвидетельствовать Двоицу.
Тело желания — это состав преступления, преступления со стороны «я».
Оно пытается заручиться поддержкой Единого в форме объекта.
Лишь любовь отмечает Двоицу через определенное освобождение от объекта, которое предполагает соответствующую захваченность им.
Именно в точке желания любовь впервые раскалывает Единое, чтобы свершилась гипотеза Двоицы.
Хотя здесь есть какая-то насмешка — поскольку это тема Святых Отцов Церкви — необходимо принять то, что отличительные половые признаки свидетельствуют о разъединении лишь при условии признания в любви.
Без этого условия Двоицы нет и отмеченность полом целиком находится в разъединении, без возможности быть удостоверенной.
Скажем чуть жестче: любое обнажающее раскрытие тел вне связи с любовью является в строгом смысле мастурбационным; оно имеет смысл лишь изнутри одной позиции.
Это никакое не осуждение, а лишь простое разграничение, поскольку «сексуальная» мастурбационная активность является вполне разумной со стороны каждой из разъединенных позиций.
Но в этой активности нет ничего общего с той ситуацией, когда переходят — но можно ли здесь «перейти»? — от одной позиции к другой.
Только любовь предъявляет сексуальное как фигуру Двоицы.
Следовательно, она является местом, где утверждается, что наличествуют два сексуированных тела, а не одно.
Любовное раскрытие тел является доказательством того, что за уникальным именем пустоты, разверзающейся в промежутке разъединения, происходит разметка самого этого разъединения.
Это и есть процедура верности, которая основывается на факте радикального разъединения (дизъюнкции).

Но сексуированное удостоверение разъединения в постсобытийном имени его пустоты не отменяет разъединение.
Дело лишь в том, чтобы произвести из него истину.
Следовательно, действительно верно, что не существует сексуальных отношений, ибо любовь основывает Двоицу, а не соотношение Одних в Двоице.
Два тела не презентируют Двоицу — тогда понадобился бы бесполый третий, — они лишь отмечают Двоицу.

 
8. ЕДИНСТВО ЛЮБОВНОЙ ИСТИНЫ, СЕКСУИРОВАННЫЙ КОНФЛИКТ ЗНАНИЙ
Это очень тонкий момент.
Необходимо понять, что любовь под эмблемой Двоицы производит истину из разъединения, но она производит истину изнутри неотменимого принципа разъединения.
Не присутствуя, Двоица действует в ситуации как связка из имени и телесной отметки.
Она служит для исчисления ситуации через трудоемкие запросы, включая запросы о своем сообщнике, который является также помехой: желании.
Сексуальность, но также и совместное проживание, представленность в обществе, выходы в свет, разговоры, работа, путешествия, ссоры, дети — все это представляет собой материальность процедуры, ее истинностную траекторию в ситуации.
Но эти операции не объединяют партнеров.
Двоица действует разъединенно.
Будет наличествовать лишь одна любовная истина ситуации, но процедура этого единства движется внутри разъединения, истину которого она производит.
Эффекты этого напряжения можно наблюдать на двух уровнях:
1)    В любовной процедуре наличествуют функции, соединения которых по-новому определяют позиции.
2)    То, что единая истина дозволяет в будущем предвосхищать относительно знания, является сексуированным.
Иначе говоря, отдаленные от истины, позиции возвращаются к знанию.
По первому пункту я позволю себе отослать читателя к тексту (последнему в этой книге), опирающемуся на творчество Самюэля Беккета, под названием «Письмо родового»[13]. Там я показываю, что, по Беккету (я возвращаюсь к тому, что в романной прозе функционирует как мысль о любви как мысли), становление любовной процедуры задействует:
— функцию блуждания, алеа, случайностного путешествия по ситуации, которое обеспечивает артикуляцию Двоицы вкупе с бесконечностью.
Эта функция выставляет гипотезу о Двоице к бесконечной презентации мира;
—функцию неподвижности, которая хранит и удерживает первоначальное именование и гарантирует, что имя события-встречи не исчезнет вместе с самим событием;
— функцию императива: всегда продолжать, даже в разлуке.
Поддерживать само отсутствие как способ продолжения;
— функцию нарратива, которая последовательно записывает в виде некого архива становление-истиной блуждания.

Итак, можно установить, что разъединение заново вписывает себя в таблицу функций.
«Мужчина» тогда будет аксиоматически определен как любовная позиция, соединяющая императив и неподвижность, тогда как «женщина» соединяет блуждание и нарратив.


Не страшно, что эти аксиомы могут совпасть с поверхностными (или весьма ценными) общими местами: «мужчина» — это тот (или та), кто ничего не делает, я имею в виду ничего явного для и во имя любви, поскольку он полагает, что то, что сработало один раз, вполне может работать и дальше без переаттестации.
«Женщина» — это та (или тот), кто отправляет любовь в путешествие и желает, чтобы любовная речь повторялась и обновлялась.
Или в лексике конфликта: «мужчина» нем и жесток; «женщина» болтлива и требовательна.
Это эмпирическая материя для труда любовных запросов об истине.

Второй пункт самый сложный.
В первую очередь я отвергаю то, что в любви каждый пол может узнать что-либо о другом поле.
Я в это нисколько не верю.
Любовь — это запрашивание о мире с точки зрения Двоицы, она никоим образом не является запросом одного из термов Двоицы о другом.
Есть реальное разъединения, заключающееся в том, что как раз никакой субъект не может занимать в одно и то же время и в одном и том же отношении обе позиции.

Это невозможное, которое лежит в основе самой любви.
Оно управляет вопросом о любви как месте знания: что, с точки зрения любви, может быть познано?
Необходимо тщательно различать знание и истину.
Любовь производит истину ситуации, в которой разъединение является законом.
Эту истину она конструирует до бесконечности.
Значит, истина никогда полностью не презентирована.
Любым знанием, связанным с этой истиной, можно располагать как предвосхищением: если эта незавершимая истина будет иметь место, какие суждения тогда будут пусть не истинными, но достоверными?
Такова общая форма знания, обусловленного родовой процедурой или процедурой истины.
Из технических соображений я назвал ее вынуждением[14].
Можно вынудить знание через гипотезу об имении-места истины, которая осуществляется.
В случае любви осуществление истины обращено на разъединение.
Каждый может вынудить знание о сексуированном разъединении исходя из любви, при гипотезе о том, что она имела место.
Но вынуждение осуществляется внутри ситуации, где действует любовь.

Если истина одна, тогда вынуждение, а значит, и знание подчинены разъединению позиций.
То, что исходя из любви знает «мужчина», и то, что знает «женщина», остается разъединенным.
Иначе говоря: достоверные суждения о Двоице исходя из ее событийного открытия не могут совпадать.
В частности, знания о поле сами остаются непоправимо сексуированными.

Оба пола не то чтобы не знали о себе, но они достоверно знают о себе разъединенным образом.
Любовь является сценой, где осуществляется единая истина о сексуированных позициях, проходящая через непримиримый конфликт знаний.
Дело в том, что истина находится в точке не-знаемого.
Знания являются достоверными и антиципирующими, но при этом разъединенными.
Это разъединение формально представимо внутри инстанции Двоицы.
Позиция «мужчины» утверждает расколотое в Двоице — то между-двумя, где находится пустота разъединения.
Позиция «женщины» утверждает, что Двоица длится в блуждании.


Я как-то предложил следующую формулу: знание мужчины направляет свои суждения на ничто Двоицы.
Знание женщины — ни на что, кроме самой Двоицы.

Можно также сказать, что сексуация знаний в любви разъединяет:
1)   достоверное мужское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, но никоим образом не одним»;
2)   не менее достоверное женское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, и иначе нас не было».
Женское высказывание направлено на само бытие.
Таково ее предназначение — онтологическое — в любви.

Мужское высказывание направлено на изменение числа, мучительное взламывание Единого гипотезой о Двоице.
Оно сущностно логично.

Конфликт знаний в любви демонстрирует, что Единое какой-либо истины всегда предъявляется одновременно логически и онтологически.
Это отсылает нас к Книге гамма «Метафизики» Аристотеля — и к прекрасному комментарию к этой книге, озаглавленному «Решение смысла», недавно появившемуся в издательстве «Врэн».
Загадкой в этом тексте Аристотеля является переход между онтологической позицией науки о бытии- как-бытии и решающей позицией принципа тождества — чисто логического принципа.
Этот переход переходим не более, чем переход от позиции мужчины к позиции женщины.
Авторы комментария показывают, что Аристотель «вынужденно» впадает в опосредующий стиль — в опровержение софистов.
Между онтологической и логической позициями есть лишь посредничество опровержения.
Таким образом, каждая из позиций, вовлеченных в любовь, может войти в контакт с другой лишь как с некой софистикой, которую необходимо опровергнуть.
Кому не знакома утомительная жестокость этих опровержений, в конце концов сводящихся к прискорбной фразе «ты меня не понимаешь»?

Можно было бы сказать, что это раздраженная разновидность признания в любви.

Кто действительно любит, тот плохо понимает.

Я не могу считать случайностью, что комментарий к Аристотелю, который я здесь использую для моих собственных целей, написан женщиной и мужчиной, Барбарой Кассэн и Мишелем Нарси.
 
9. ЖЕНСКАЯ ПОЗИЦИЯ И ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
Здесь можно было бы закончить.
Но я добавлю постскриптум, который вернет меня к тому, с чего я начал.
Существование любви ретроактивно проявляет то, что в разъединении позиция женщины является единственным носителем связи между любовью и человечеством, — человечеством, понимаемым, как это делаю я, в качестве функции Н(х), которая образует узел, вовлекающий истинностные процедуры, то есть науку, политику, искусство и любовь.
Скажут: еще одно общее место, гласящее, что «женщина» не может не думать о любви, «женщина» — это бытие к любви.
Смело пересечем общее место.
Установим аксиоматически, что позиция женщины такова, что в случае изъятия из любви она оказывается затронутой бесчеловечностью.
Иначе говоря, функция Н(х) обладает значимостью, лишь поскольку существует родовая любовная процедура.
Эта аксиома означает, что для данной позиции предписание человечества может иметь значение лишь тогда, когда удостоверено существование любви.
Мимоходом заметим, что такое удостоверение не обязательно принимает форму любовного опыта.
Можно быть «захваченным» существованием истинностной процедуры иным путем, нежели ее испытывание.
Здесь опять-таки необходимо остерегаться любого психологизма: важно не сознание любви, но наличие для терма х доказательства ее существования.

Есть терм х — ноуменальная виртуальность человеческого, каким бы ни был ее эмпирический пол, — активирующий функцию человечества лишь при условии такого доказательства, и мы утверждаем, что этот терм — женщина.
Таким образом, «женщина» — это та (или тот), для кого изъятие из любви обесценивает Н(х) в его других разновидностях — в науке, политике и искусстве.
A contrario, существование любви виртуально развертывает Н(х) во всех его типах, и в первую очередь в наиболее связанных или пересекающихся.
Что, возможно, проясняет — если принять, что именно о «феминизированном» терме х речь идет в письме романисток, — почему женщины достигли совершенства в романе.

Для позиции мужчины дело обстоит по-другому: каждый тип процедуры сам обеспечивает значимость функции Н(х), без учета других типов.

Таким образом, я пытаюсь последовательно дать определение словам «мужчина» и «женщина» исходя из точки, в которой любовь надрезает связку четырех типов истинностных процедур.

Иначе говоря, будучи соотнесенным с функцией человечества, половое различие может быть помыслено лишь в осуществлении любви как различающего критерия.
Но разве может быть иначе, если любовь, одна любовь производит истину из разъединения?
Желание не может обосновать мысль о Двоице, поскольку оно захвачено засвидетельствованием бытия-Одним, которое предписывается объектом.
Можно также сказать, что желание, какой бы ни была сексуация, является гомосексуальным, тогда как любовь, даже между геями, является принципиально гетеросексуальной.
Проход любви через желание, о чьей проблематичной диалектике я говорил выше, может быть высказан так: заставить гетеросексуальное любви пройти через гомосексуальное желания.
В конечном счете, оставив за скобками пол тех, кого любовная встреча назначает к истине, лишь внутри поля любви даны «женщина» и «мужчина».

Но вернемся к человечеству.
Если принять, что Н является виртуальной композицией четырех типов истин, можно утверждать, что для женской позиции любовь связывает все четыре типа и что лишь при условии любви человечество, Н, существует в качестве общей конфигурации.
Тогда как для позиции мужчины каждый тип метафоризирует другие типы, и эта метафора равняется утверждению имманентного присутствия в каждом типе человечества Н.
Тогда перед нами две следующие схемы.



Из этих схем ясно, что женская репрезентация человечества является одновременно обусловленной и связанной, что обеспечивает более полное восприятие — и, в некоторых случаях, более короткий путь к бесчеловечности.
В то же время мужская репрезентация является одновременно символической и разделяющей, что может привести к безразличию, но обеспечивает большую способность к заключениям.
Идет ли речь об ограничительной концепции женского?
Не сводится ли это общее место, пускай и более утонченное, к схеме господства, гласящей в общем и целом, что доступ к символическому и универсальному более непосредственен для мужчины?
Что этот доступ менее зависим от встречи?
Можно возразить, что встреча есть всегда и везде: любая родовая процедура является постсобытийной.
Но не это является принципиальным.
Принципиально то, что любовь, как я уже сказал, является гарантом универсального, поскольку только она высвечивает разъединение в качестве простого закона единой ситуации.
То, что значение функции Н(х) для женской позиции зависит от существования любви, может быть высказано и так: женская позиция требует для Н(х) гарантий универсальности.
Лишь при таком условии она связывает составляющие Н.
Позиция женщины в ее уникальном отношении к любви опирается на ясность формулы «для любого х, Н(х), какими бы ни были эффекты разъединения или разъединений (поскольку сексуальное разъединение, возможно, не является единственным)».
Здесь я совершаю дополнительный шаг по отношению к лакановским формулам сексуации.
Очень схематично: Лакан исходит из фаллической функции Ф(х)[16].
Он назначает универсальный квантор для позиции мужчины (для-всех-мужчин) и определяет позицию женщины через комбинацию экзистенциального квантора и отрицания, что приводит к утверждению, что женщина — это не-все и не-вся (pas-toute).
Во многих отношениях это классическая позиция.
Когда Гегель говорил, что женщина — это ирония сообщества, он указывал именно на такой эффект экзистенциальной межи: женщина подрывает целое, которое мужчины отчаянно пытаются упрочить.
Но это происходит строго внутри поля действия функции Ф(х).
Наиболее очевидный вывод из того, что я здесь сказал, заключается в том, что функция человечества Н(х) не совпадает с функцией Ф(х).
В отношении функции Н(х) именно позиция женщины поддерживает универсальную всеобщность, а позиция мужчины метафорически диссеминирует виртуальности единой композиции Н.
Любовь является тем, что, отделяя Н(х) от Ф(х), возвращает женщинам — на всей протяженности истинностных процедур — универсальный квантор.

Пер. с франц. Сергея Ермакова
 
_________________________________
 
* Qu\'est-ce que l\'amour? — Глава из книги:  Badiou A. Conditions. © Editions du Seuil, 1992.
1) Этот текст представляет собой переработанную версию доклада, прочитанного в рамках коллоквиума «Работа знания и половое различие» (1990).
Коллоквиум проходил в Международном коллеже философии и был организован Женевьевой Фрэс, Моникой Давид-Менар и Мишелем Тором.
Мой доклад был озаглавлен «Любовь — место сексуированного знания?», он был опубликован вместе с другими докладами коллоквиума в издательстве «L\'Harmattan» (1991).
2) Сексуация, по определению Ж. Лакана, в отличие от биологической сексуальности, обозначает способ, каким субъект вписан в сексуальное различие. — Примеч. ред.
3) Подробнее о бадьюанской концепции противостоянии софиста и философа см.: Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003. С. 63—65.
4) ETEQog — иной, другой (гр.). Здесь «гетерос» не имеет никакого отношения к гетеросексуальности, поскольку, согласно Бадью (см. ниже), именно любовь и может ее засвидетельствовать. — Примеч. перев.
5) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы в этом номере «НЛО».
6) Бадью противопоставляет здесь глаголы suppleer и supplementer, компенсацию-восполнение (нехватки) и сверхштатную надбавку.
По Бадью, событие никогда не является ответом на ту или иную нехватку внутри ситуации, любая ситуация при взгляде на нее изнутри — полна и не нуждается в событии.
И лишь после сверхштатного события, задним числом, становится очевидной «центральная пустота», которая подшивает ситуацию к ее бытию.
В общем и целом, это вполне хайдеггеровская мысль: ведь и бытие в повседневности является чем-то излишним для Dasein, которое может довольствоваться одними сущими. — Примеч. перев.
7) Ситуация — это «какое-либо положение вещей, произвольно предъявленная множественность» (Бадью А. Манифест философии. С. 17) или «любая предъявленная консистентная множественность, то есть: множество и режим счета-за-одно, структура». См.: Badiou A. L\'etre et l\'evene- ment. Paris: Seuil, 1988. Р. 557.
8) «Презентация — первичное слово метаонтологии (или философии).
Презентация — это бытие-множественным в его действительном развертывании. "Презентация" полностью соответствует "неконсистентному множеству"». См.: Badiou A. L\'etre et l\'evenement. P. 555. Презентация должна тщательно отличаться от присутствия (Ibid. P. 35).
Мы передаем presentation как презентацию, а глагол presenter в большинстве случаев как презентировать. — Примеч. перев.
9) Верность (процедура верности) — базовая операция бадьюанского субъекта — имеет очень простую логическую структуру: это случайностная траектория запросов (enquetes) субъекта о том, что может быть присоединено из ситуации к имени события.
Например, в случае научной ситуации, о том, какие уже существующие ресурсы могут быть задействованы для развития новой революционной теории или интуиции и т.д. Субъект состоит из всех элементов ситуации, запрошенных позитивно, то есть из всех элементов, присоединенных им к имени события.
Таким образом, верность — это одновременно и верность событию, и верность себе как субъекту — если субъект прекращает запрашивать ситуацию, он исчезает. — Примеч. перев.
10) «Les deux sexes mourront chacun de leur cote» — строчка из поэмы Альфреда де Виньи «Гнев Самсона» («La colere de Samson»,1839).
Ср. с переводом Д. Проткина «Два пола встретят смерть, хотя и будут рядом». — Примеч. перев.
11) Бадью, начиная с «Бытия и события», часто пользуется тем, что во французском языке слово etat означает как «состояние, статус», так и «государство».
Etat у Бадью — это «счет счета», «метаструктура», то, что накладывается на исходную ситуацию-множество (например, в случае с политикой — на общество), пересчитывая ее таким образом, что из ситуации исключаются все неконсистентные элементы и гарантируется, что ситуация не встретится с собственной «блуждающей пустотой», которая, однако, и является собственным бытием ситуации.
Если изначальный счет-за-одно — это презентация ситуации, то etat — это репрезентация. См.: Badiou A. L\'etre et l\'evenement. P. 109— 117, 542. — Примеч. перев.
12) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы. — Примеч. ред.
13) Badiou A. Conditions. P. 329—366.
14) О вынуждении см., во-первых, предисловие к данной книге Франсуа Валя (Badiou A. Conditions. P. 7—54), наш текст «Истина: вынуждение и неименуемое» (Ibid. P. 196—212) и, разумеется, последние размышления в «Бытии и событии».

16) Подробнее об этом см.: LacanJ. On Feminine Sexuality, The Limits of Love and Knowledge: Book XX. New York; London: Norton, 1998 (рус. пер. готовится к публикации).


Tags: Бадью, Методология, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 19 comments