sedoia (sedoia) wrote in m_introduction,
sedoia
sedoia
m_introduction

Categories:

Замолчанный Маркс?!

Изыски интерпретации на изыски теоретизации.
------------------------------------------------------------------------------

В личности и в учении апостола коммунизма есть глава, про которую нельзя сказать, что ее скрывают. 
Относящиеся к ней материалы опубликованы, но широкий читатель их не знает. 

Если “Капитал”, “Коммунистифческий манифест”, “Анти-Дюринг” и прочие “богослужебные” книги выпускаются огромными тиражами и прямо-таки навязываются публике, то для ознакомления со статьями из “Новой Рейнской Газеты” надо обращаться к малораспространенным и редко встречающимся изданиям, вроде штутгартского “Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels und F. Lassal”. 
Так же трудно доступны письма, касающиеся темы, о которой собираемся говорить здесь. 
Нужен особый исследовательский интерес, чтобы из нескольких томов “Briefwechsel”, изданных трудами Ф. Меринга, Бебеля, Каутского, Бернштейна, извлечь необходимые тексты. 
Такой труд, конечно, не для массового читателя. 
Последователи же Маркса и марксоведы отнюдь не ставят задачей облегчение знакомства с ними. 
Если им и приходится порой касаться пикантного материала, они почти всегда сглаживают его одиозность, дают ему толкование, благоприятное для Маркса. 
Даже Эдуард Бернштейн, “ревизионист”, первый посягнувший на культ непогрешимости учителя, старается оправдывать самые дикие его высказывания.

Только политические противники Маркса, вроде Джемса Гийома, давно отметили их “дикость”, но их одинокие голоса заглушены дружным хором марксистов. 
Из русских “полумарксистов” едва ли не единственным, обратившим внимание на ересь вождей, был В.М. Чернов – лидер партии эсеров. 
В парижской газете “Жизнь” он напечатал в 1915 году серию статей, под псевдонимом Гарденина, которая появилась через год в Петрограде на страницах “Русского Богатства”, озаглавленная “Марксизм и славянство”, а летом 1917 года под тем же заглавием вышла в Петрограде отдельной брошюрой.




В буре тех дней она вряд ли привлекла к себе внимание; с приходом же к власти большевиков, поднятая в ней тема попала в разряд запретных и пребывает таковой до сего дня.
Между тем, никогда за все 150 лет, протекших со дня рождения создателя “научного социализма” не было более удачного момента, чем сейчас, чтобы припомнить такие его высказывания, о которых ортодоксальные марксисты стараются не говорить, как о секретной болезни. 
Именно сейчас, когда мировая революция делает ставку на национальные противоречия, когда ни “пролетариат”, ни “революционное крестьянство”, ни даже “трудящиеся” не фигурируют в революционном словаре, уступив место “народам”, “сегрегациям”, “расовым дискриминациям”, полезно открыть запечатанную книгу и посмотреть, что писал о “расах” тот, кто призывал пролетариев всех стран соединяться и кто считается создателем современного учения о политическом расширении национальной проблемы. 
Говорю “считается”, потому что на самом деле это учение создано не им, а его эпигонами в эпоху II-го Интернационала. 
Когда покойный Р.А. Абрамович лет 20 тому назад поместил в “Социалистическом Вестнике” три больших статьи с изложением социал-демократической точки зрения на национальный вопрос, там совсем не оказалось ссылок на основоположников марксизма.  Перечислялись труды Карла Реннера, Бруно Бауэра, Каутского, Медема, всех представителей так называемой австро-марксистской школы, но ни Маркса и Энгельса, ни лиц из ближайшего их окружения не упоминалось. 
И это не случайно. 
Между теоретиками II-го Интернационала и Марксом – глубокая пропасть в воззрениях на национальный вопрос.
Чтобы не перечислять всех противоречий, коснемся знаменитого права наций на самоопределение, сделавшегося важнейшим лозунгом II Интернационала. 
Его нет у Маркса. 
Самое слово “самоопределение” берется часто в иронические кавычки. 
Если он и требовал иногда свободы и независимого государственного существования для какого-нибудь народа (ирландцев, поляков, итальянцев), то не в силу права и справедливости, а по сугубо утилитарным соображениям. 

Независимости Ирландии хотел не для самой Ирландии, а для ускорения государственного переворота в Англии. 

Потребовал на международном конгрессе в Женеве (1866 г.) самоопределения национальностей Российской Империи, но слышать не хотел о таком же самоопределении австрийских и турецких славян. 
Скорейшая гибель и уничтожение – вот что желал он этим наиболее угнетенным народам Европы. 
Внимание же его к российским народам он откровенно объяснял намерением разрушить Империю.

Он никогда не понимал “самоценности” права на самоопределение.

В революционном 1848 году поднялись венгры и чехи. 
Оба восстания имели одну и ту же цель – вырвать свою страну и народ из-под австрийской власти. 
Но все симпатии Маркса-Энгельса принадлежали только одному из них – венгерскому; другое, чешское, упоминается не иначе, как с величайшей злобой, оно объявлено “реакционным” и чехам грозят за него местью.
Современному читателю трудно примирить такие высказывания с укоренившимся представлением о Марксе – глашатае интернационализма и руководителе 1-го Интренационала. 
Исторические факты не дают ни малейшего права делать различия в природе венгерского и чешского восстаний. 

Но Маркс не исходил из фактов. 
Он руководствовался отвлеченной исторической доктриной.
 

В молодости оба они с Энгельсом были гегельянцами, и многое из гегелевского учения довлело над ними всю жизнь, особенно популярное в те времена деление народов на исторические и неисторические.
У Гегеля оно основывалось на идее саморазвития мирового духа, Маркс и Энгельс подвели под него свой собственный базис в виде учения об экономическом прогрессе.  Историческими народами были для них те, которые преуспевали в смысле материального процветания и на его основе создали крепкую государственность и культуру. 
Они – носители прогресса, хозяева истории. 
Им позволено устранять со своего пути народы отсталые, забирать их земли, богатства и самих уничтожать. 

“Народы, никогда не имевшие собственной истории, подпавшие с момента достижения ими первой грубой ступени цивилизации под чужое господство, такие народы не имеют никакой жизнеспособности и никогда не достигнут никакой самостоятельности”. 
Американцам не ставят в вину захват Техаса и Калифорнии, вырванных “из рук ленивых мексиканцев”. 
Мексиканцы не знали, что с этими землями делать, а вот янки, за короткий срок, развили там кипучую деятельность, насадили промышленность, построили города, принесли цивилизацию на берега Тихого океана.

  “Быть может, – пишет Маркс, – “независимость” некоторого числа испанских калифорнийцев и техасцев потерпела от этого; быть может, “справедливость” и другие моральные принципы были нарушены там и сям при этом случае, но что значат эти нарушения против таких всемирно-исторических фактов?”

Надо ли говорить, что оправданием захвата Техаса и Калифорнии оправдывался и захват Египта, Конго, южной и северной Африки и все колониальные захваты времен Дизраэли, Жюля Ферри, Бисмарка, Бюлова, Леопольда II...
Что сказал бы Маркс своим теперешним последователям, выбросившим лозунг “антиколониализма”?
В одной из корреспонденции в “Нью-Йорк Дэйли Трибюн” он описывал хозяйничанье англичан в Индии. 
Ему прекрасно были известны их хищнические приемы, беспощадный грабеж, следствием чего были систематические голодовки и неслыханное по размерам вымирание индусов.  Но все прощается англичанам за их роль разрушителей патриархального хозяйственного уклада и быта туземцев, за внедрение в индусскую экономику капиталистических начал.  Он уподобляет это социальной революции. 
“Совершая эту социальную революцию в Индостане, Англия, конечно, руководилась исключительно низменными интересами и действовала грубо, желая добиться своего.  Но дело не в этом.  Весь вопрос в следующем: может ли человечество выполнить свое назначение без коренной социальной революции в Азии? 
Если оно этого не может, то Англия, каковы бы ни были ее преступления, при совершении этой революции, была лишь невольным орудием истории”.


Как примирить все это с социалистическим учением?
Автор “Капитала” вышел из положения гениально. 
Он объявил неисторические народы реакционными – врагами прогресса и революции.  “Нет такой страны в Европе, которая не обладала бы в том или другом уголке обломками одной или нескольких народностей, представляющих остатки прежнего населения, затесненного и угнетенного тою народностью, которая стала потом носительницей исторического развития. 
Эти остатки племен, безжалостно растоптанных ходом истории, как выражался где-то Гегель, становятся и остаются вплоть до их полного угасания или денационализации фанатическими приверженцами и слугами контрреволюции, так как уже все их существование представляет вообще протест против великой исторической революции”

Напротив, история экономически и государственно сильных национальностей священна, как история избранных народов.
В Австрии существуют, по мнению Маркса, только три таких носителя прогресса, принимавших деятельное участие в истории и сохранивших свою жизнеспособность, это – немцы, венгры и поляки. 
И потому они революционны. 
“Миссия всех других крупных и мелких племен заключается, прежде всего, в том, чтобы погибнуть в революционной мировой буре. 
И потому-то они теперь контрреволюционны”... 

“Все эти маленькие тупо-упрямые (stierkoepfigen) национальности будут сброшены, устранены революцией с исторической дороги”.

Нет нужды распространятся о том, как звучат подобные речи для современного уха, воспитанного на идее национальной терпимости и на осуждении расовой ненависти. 
Но нельзя не удивляться, что это изуверство, вот уже сто лет, не встречает слова осуждения со стороны последователей коммунистического пророка и не наложило на ореол его святости ни малейшего пятна. 
И это в то время, когда его именем разрушаются колониальные империи и создаются государства среди людоедских племен.
Сколько раз, и в статьях, и в переписке Маркса-Энгельса мы встречаемся с утверждением, будто реакционность славян объясняется не одним их участием как солдат в подавлении немецких и венгерских восстаний; она им присуща “от природы”
Славяне и тысячу лет тому назад были контрреволюционны, подобно тому как немцы и мадьяры были революционерами еще при Карлах Великих, при Фридрихах Барбароссах. 

Энгельс так и говорит: “В Австрии, за исключением Польши и Италии, немцы и мадьяры в 1848 году, как и вообще в продолжение последнего тысячелетия, взяли историческую инициативу в свои руки. 
Они – представители революции. 
Южные славяне, уже тысячу лет тому назад взятые на буксир немцами и мадьярами, только для того поднялись в 1848 году на борьбу за восстановление своей национальной независимости, чтобы тем самым одновременно подавить немецко-венгерскую революцию. 
Они – представители контрреволюции”.
 
Их с одинаковым возмущением упрекали в двух взаимно исключающих друг друга грехах: в том, что они стоят не за революцию, а за Габсбургов, и в том, что устраивают восстания против Австрийской империи. 
Читателям так и не объясняют, каким образом можно соединить верность Габсбургам со стремлением выйти из-под их власти. 
Не объясняют и другое: почему венгры, захотевшие отделиться от Австрии, сохранили репутацию революционеров, а славяне за такое же точно намерение предаются анафеме.  С ними обещают свести счеты после революции. 
“Кровавой местью отплатят славянским варварам, – грозит Энгельс, имея в виду победу революционной стихии, – всеобщая война, которая тогда вспыхнет, рассеет этот славянский Зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых маленьких наций”.

Когда Чернов-Гарденин в 1915 году с возмущением говорил об идее деления народов на революционные и контрреволюционные, Ленин горячо вступился за своего учителя.  “Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную войну против контрреволюционных народов. 
Например, если социализм победит в Америке или в Европе в 1920 году, а Япония с Китаем, допустим, двинут тогда против нас, сначала хотя бы дипломатически, своих Бисмарков, мы будем за наступательную революционную войну с ними”.
Правда, по Ленину, Китай и Япония контрреволюционны лишь в том случае, если двинут своих Бисмарков; по Марксу же, они будут контрреволюционны и в том случае, если не двинут их.
Англичане беспощадно подавляли все ирландские восстания, пруссаки подавили дрезденское восстание, австрийцы задушили освободительные восстания чехов, итальянцев, венгров, тем не менее, ни англичане, ни обожаемые немцы не отнесены к нациям реакционным. 
Маркс-Энгельс могли поругивать Виндишгреца, Радецкого, но состоявших под их командой немцев ни в одном контрреволюционном грехе не заподозрили. 
Чехи же, хотя и подняли восстание и героически сражались на баррикадах, – реакционны.  Реакционны как раз потому, что восстали, ибо восстали против немцев – избранного революционного народа. 
В те самые дни, когда на улицах Праги лилась кровь, оба друга писали в “Новой Рейнской Газете”, что хотя им по-человечески и жаль чехов, но победят они или потерпят поражение, их национальная гибель, во всяком случае, неизбежна”. 
По их словам, в той великой борьбе между реакционным Востоком и революционным Западом Европы, что должна разразиться всего, может быть, через несколько недель, восстание чехов против немцев ставит их на сторону русских – на сторону деспотизма против революции. 
“Но революция победит, – угрожали они, – и чехи окажутся первыми жертвами угнетения с ее стороны”. 
Чехам, таким образом, нет спасения: если их не добьет и не достреляет князь Виндишгрец, то добьет и достреляет Карл Маркс на другой день после победы революции. 
Они обязаны исчезнуть как национальность, потому что имели несчастье попасть в разряд народов “неисторических” [*].
[*] Bertram D. Wolfe в своем труде “Le marksisme une doctrine centenaire” пишет:
«О “славянской сволочи” (Lumpengesindel) Маркс писал уже в своей статье, подводившей итоги революционного 1848 года. 
Немного позже, в феврале 1849 года, ту же тему развил Энгельс, заявляя, что судьба западных славянских народов – “дело уже конченное”. 
“Их завоевание совершилось в интересах цивилизации... 
Разве же это было “преступление” со стороны немцев и венгров, что они объединили в великой империи эти бессильные, расслабленные, мелкие народишки (Nationchen) и позволили им участвовать в историческом развитии, которое иначе... осталось бы им чуждым?!”»
 
                                                                 *   *   *
Марксу не принято приписывать националистических страстей. 
Даже Чернов, квалифицировавший образ его мыслей как шовинизм, дал этому шовинизму эпитет “революционный”, что в достаточной степени бессмысленно, так как шовинизм категория национальная и в другой план непереносима. 
Но как объяснить несомненную и ярко выраженную неприязнь к целому ряду народов?

Допустим, что авторы “Коммунистического Манифеста”, в самом деле, ничем кроме социализма не горели, это не спасает их от упрека. 
Горение на манер вышеописанного не делает чести ни им, ни социализму. 
Неужели надо предположить не “революционный”, а самый настоящий шовинизм?
В таком случае, чьим шовинистом мог быть Маркс?
Еврейским, поскольку он еврей? 
Но он и о евреях писал столь неласково, что существуют печатные работы, обвиняющие его в антисемитизме. 
Значит, немецким? 
Как ни странно звучит сейчас такой вопрос, отбросить его не так просто: то, что почти не встречается в наши дни, было сравнительно частым явлением во дни Маркса. 
Стоит вспомнить Дизраэли – вдохновителя английского джингоизма. 
В той же Германии до самого прихода Гитлера было не мало евреев, называвших себя немцами иудейского вероисповедания. 
А Маркс, несмотря на большое количество предков-раввинов, не принадлежал к иудейству. 
Уже отец его был протестант; сам же он, хоть и сделался в юношеском возрасте атеистом, воспитан с детства в протестантизме, а мать и старшая сестра Софи являли типы настоящих протестантских фанатичек. 
Все это – не в пользу его еврейства. 
Если прибавить женитьбу на Женни фон Вестфален и постоянное вращение в немецких кругах и семьях, то не трудно понять его германизацию. 
К тому же, как это рисует в своей книге Б. Николаевский, нигде, может быть, не существовало более удачных условий для ассимиляции евреев, чем в Германии.  Особенно ухаживали за интеллигенцией. 
На Маркса, как на в высшей степени одаренного человека, не могла не оказать влияния и культура страны, особенно великая немецкая философия. 
Едва ли не Гегель, чьим поклонником он был в молодости, привел его к германизму. 
Ведь конечным пунктом всемирного развития и наивысшим воплощением мирового духа, по Гегелю, было прусское государство Фридриха-Вильгельма III. 
Раз сам мировой дух был пруссаком, то почему бы не идти по его стопам Карлу Марксу? 
От еврейства он мог усвоить темперамент, психический склад, но по умонастроению был совершенным немцем. 
После войны 1870 года, когда в “Интернационале” его пангерманизм стал вызывать толки, он с гордостью отвечал – да, я немец и хороший немец (von Haus aus ein Deutscher).

Что марксизм вылупился из немецкого гегельянства, это знают все, но что “революционная нетерпимость” Маркса родилась из немецкой национальной нетерпимости и высокомерия, этого знать не хочет ни один марксист. 
Гегель был, по-видимому, главным виновником того, что немецкий народ, для Маркса, имел все права на первенство. 
Достаточно беглого просмотра его сочинений и переписки, чтобы заметить особый тон всякий раз, когда речь заходит о немцах. 
Это ничего, что он и Энгельс частенько поругивают Бисмарка, Фридриха-Вильгельма, Вильгельма I, прусских юнкеров. 
Однажды они похвастались тем, что неоднократно выступали против всяких проявлений национальной ограниченности немцев, но тут же оговорились: “В отличие от некоторых других лиц, мы не ругали все немецкое зря и с чужих слов”. 
Критика была семейная. 
Но во всех высказываниях, касавшихся общего взгляда на германский мир, у них неизменно звучали фанфары. 
Они ведь родились и выросли в эпоху шумного превознесения германского гения и сознания превосходства всего германского. 
Порой они давали образцы настоящего юнкерского патриотизма, как это было во время франко-прусской войны 1870 года. 
Победы пруссаков они называли в своей интимной переписке “нашими блестящими победами”. 
Тут они не далеко ушли от Лассаля, мечтавшего “дожить до времени, когда турецкое наследство достанется Германии и когда немецкие полки солдат или работников будут стоять на Босфоре”.
Но патриотизм Маркса сказался в специальной области. 
Его национальная гордость состояла в том, чтобы не где-нибудь, а именно в Германии восторжествовало то дело, которому он посвятил жизнь. 
Честь открытия новой эры в истории должна принадлежать умнейшей и образованнейшей стране, породившей его – Маркса. 
В первое же десятилетие своей политической деятельности он до такой степени выявил эту тенденцию, что один из наблюдательных испанских парламентариев, Донозо Кортез, в 1850 году заметил: “У социализма существуют три великие арены: во Франции находятся ученики и только ученики, в Италии – исполнители чужих преступных замыслов и только исполнители; в Германии же – жрецы и учители”. 
Ex Germaniae lux! 
Статьи Маркса-Энгельса в “Новой Рейнской Газете” свидетельствуют, что для этих людей все совершившееся в 1848 году в Европе вершится вокруг одного стержня, одного имени, и это имя – Германия. 
Ожидая решающих для Европы событий, они и в мыслях не держат, будто разыграются они где-то во Франции, Англии, в любой другой развитой промышленной стране. 
Где бы они ни начались, главной ареной будет Германия и триумфальный парад победных революционных армий состоится не в Париже и Лондоне, а в Берлине. 
Позднее, когда образовался Интернационал и Маркс добился в нем руководящей роли, всякие сомнения в великом провиденциальном назначении Германии отпали.
Ради этих национальных страстей он уже в 1848 году пошел на компромисс со своей теоретической совестью. 
Объявив немцев, в противоположность славянам, народом революционным, он погрешил против собственной теории прогресса, согласно которой никакая страна не может мечтать о революции, не имея к тому предпосылок в виде развитой промышленности и особого “радикального класса, связанного радикальными целями” – пролетариата. 

Его еще не было тогда в Германии, Энгельс в письме Вейдемейеру от 12 апреля 1853 года с грустью писал, что “в такой отсталой стране, как Германия, в которой имеется передовая партия, втянутая в передовую революцию, вместе с такой передовой страной, как Франция”, – эта партия оказывается в трагическом положении. 
В случае серьезного конфликта, она не имеет шансов очутиться у власти, как это полагалось бы; стремление к власти для нее было бы преждевременным по причине общей отсталости страны и немногочисленности пролетариата. 
Маркс настойчиво вменял в обязанность Германии – создание собственного пролетариата. 
В 1865 году он жаловался Энгельсу на невозможность “далеко уехать” по пути революции на немногочисленном немецком рабочем классе.
Значит, по сравнению с англичанами и французами, немцы имели столько же прав на звание передового революционного народа, сколько и презираемые Марксом “неисторические” славянские народы. 
Но славян он заклинает сгинуть с лица земли, а немцев всячески выводит в люди.  Придумывает для них любопытный прием: “В Германии все дело будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием крестьянской войны”. 
На простом языке это значит: если пролетариат в Германии слаб и ничтожен, так это ничего – сделаем пролетарскую революцию крестьянскими руками; если наша передовая партия висит в воздухе, не имея социального базиса, – не важно! – лишь бы добраться до власти. 
Подхватывая тему захвата власти, Энгельс предлагает уже заранее подготовить в нашей партийной литературе историческое оправдание нашей партии на тот случай, если это действительно произойдет”.
Не звучит ли в этих рассуждениях что-то до ужаса нам знакомое?
Не ленинская ли это постановка вопроса о пролетарской революции в России, где не обязательны ни развитая индустрия, ни многочисленный пролетариат, но обязательна и необходима “передовая партия” для совершения переворота любыми средствами?
В 1848 году в Германии и в 1917 году в России революция готовилась не по марксистской теории, а вопреки ей.
Германия до самой смерти Маркса оставалась наименее индустриальной из всех великих стран Запада, но, невзирая на это, Маркс считал ее очагом прогресса и гегемоном пролетарского международного движения. 
Вся деятельность его направлена была на перенесение центра этого движения в Германию.
Сохранилось замечательное письмо его Энгельсу от 20 июля 1870 года – перед самым началом франко-прусской войны. 
Пересылая своему другу выпуск “Reveil” со статьей старика Делеклюза, будущего героя Парижской Коммуны, Маркс рвет и мечет по поводу одной фразы в этой статье: “Франция единственная страна идей”. 
“Это чистейший шовинизм! – восклицает он.  – Французов надо вздуть (die Franzosen brauchen Pruegel). 
Если пруссаки победят, то централизация государственной мощи будет использована для централизации германского рабочего класса. 
Кроме того, преобладание немцев перенесет центр тяжести европейского рабочего движения из Франции в Германию. 
Достаточно сравнить движение в этих двух странах с 1866 года до настоящего времени, чтобы видеть, что германский рабочий класс выше французского, как с точки зрения теоретической, так и организационно. 
Преобладание на мировой арене немецкого пролетариата над французским будет в то же время преобладанием нашей теории над теорией Прудона”.
В этой “нешовинистической” тираде, что ни слово, то смертный приговор революционно-интернационалистической репутации Маркса. 
До более тесной зависимости германский социал-демократии от успехов германского оружия не доходил и Лассаль, пытавшийся одно время заключить союз социализма с пруссачеством. 
Надобно знать негодование Маркса, с которым он отнесся к попытке Лассаля договориться с Бисмарком, чтобы в полной мере оценить приведенный здесь отрывок его письма.  Напустить Мольтке и Бисмарка на французов, возомнивших себя носителями революционной идеи, выколотить из них такое высокомерие и под пушками заставить признать превосходство марксизма над прудонизмом – это ли не образ мыслей, достойный руковоидтеля “Международного Товарищества Рабочих”! 
Таков он был и во время войны. 
Соблюдая социал-демократическое лицо в воззваниях Генерального совета Интернационала, он, в частной переписке, – совершенный пруссак. 
“Французов надо вздуть!”. 
Он и Энгельс решительно одергивают простака Либкнехта, когда тот честно, по социал-демократическому уставу, вздумал обличать свое правительство и чинить неприятности Бисмарку. 
В одном письме Энгельс протестует против того, чтобы “какая-либо немецкая политическая партия проповедовала на манер Вильгельма (Либкнехта) полную обструкцию и выдвигала всякого рода побочные соображения взамен главного”. 
Главное – конечно – победа над Францией. 
Так явствует из этого и из других писем. 
Энгельс в восторге от мощного патриотического подъема всех слоев немецкого населения, единодушно поддерживающего свое правительство, и освящает этот порыв как здоровое национальное чувство, потому что Германия, по его мнению, боролась за свое национальное существование. 
Французы же – отпетые шовинисты, как буржуа, так и пролетарии, как бонапартисты, так и социалисты; “до тех пор, пока этому шовинизму не будет нанесен удар, и крепкий удар, мир между Германией и Францией невозможен”. 
“Я думаю, – заявляет он, – что наши (т.  е.  немецкие социал-демократы – Н.  У.) могут примкнуть к национальному движению”. 
Маркс вторит ему: “Война сделалась национальной”. 
Он вполне разделяет восторг Энгельса по поводу первых побед пруссаков, и фраза в письме его друга – “Это мы выиграли первую серьезную битву” не встречает с его стороны никакой отповеди. 
Напротив, случай с Кугельманом позволил проявиться его пруссачеству с не меньшей откровенностью. 
Дело в том, что в воззвании Генерального совета Интернационала, редактированном Марксом, было сказано, что хотя эта война со стороны немцев носит оборонительный характер, но лишь до тех пор, пока германский рабочий класс не почувствует, что она из защиты превращается в нападение. 
Теперь, после блестящих успехов пруссаков, Кугельман решил, что такой переход от защиты к нападению совершился. 
Маркс строго отчитал Кугельмана, заявив, что вторжение немцев во Францию – чисто оборонительный акт, не имеющий ничего общего с агрессией. 
Кугельману, при всей его дружественности к Марксу, пришлось признатья, что он ничего больше не понимает в гегельяно-марксистской диалектике.
Но вот, Наполеон III взят в плен, низложен, и в Париже объявлена республика. 
Немецкая социал-демократия в речах и воззваниях восторженно ее приветствует. 
Не могли не принять в этом участия и оба друга. 
Стоило, однако, французской секции Интренационала обратиться к немецкому народу с призывом прекратить братоубийственную войну и вывести войска из пределов Франции, как в переписке двух Аяксов начинает звучать прежняя нота.
  “Прокламация парижского Интернационала, – по словам Энгельса, – определенно свидетельствует о том, что эти люди вполне во власти фразы. 
Эти субъекты, поддерживающие Баденэ (Наполеона III) 20 лет, и шесть месяцев тому назад не сумевшие помешать ему получить шесть миллионов голосов против полутора миллионов и которых они бессмысленно и без всякого повода возбуждали против Германии, – эти люди вообразили теперь, когда победоносные немцы подарили им республику (и какую!), будто Германия должна немедленно оставить священную землю Франции, иначе – война до конца!
Это старинное увлечение: превосходство Франции, неприкосновенность ее почвы, освященной 1793 годом, которое с некоторых пор служит средством прикрывать все французские свинства святостью слова республика”. 
Неделю спустя после этого письма, у Энгельса звучит нота сожаления, что французов не удалось вздуть так, как это бы хотелось ему. 
“Продолжающаяся война начинает принимать неприятный оборот. 
Французы еще недостаточно побиты (die Franzosen haben noch nicht Pruegel genug), но с другой стороны Германия слишком уж торжествует”.
Будь все приведенное здесь сказано обычным немецким патриотом, оно не представляло бы ни малейшего интереса, но в устах проповедников единения человечества (или хотя бы только пролетариата), апостолов братства народов, борцов против национальной ограниченности – это образец редкого лицемерия. 
Прорвавшийся у них матерый германизм не остался незамеченным. 
Не одни французы, но социалисты многих стран возмущены были Марксом как руководителем той части Интернационала, что избрала в качестве своей штаб-квартиры крошечный городок Брауншвейг. 
Сразу же после войны началось против него восстание романских секций Интернационала. 
В марксоведческой литературе оно расценивается как борьба двух идейных течений, как борьба бакунизма с марксизмом, но немарксистские авторы освещают это совсем иначе.  Сам Бакунин, на страницах брюссельской газеты “Liberté”, представляет смысл событий в Интернационале в виде реакции на пангерманистскую социалистическую мечту, родившуюся в голове Маркса и означавшую германское всемогущество, сначала интеллектуальное и моральное, а потом материальное. 
То же самое утверждал Джемс Гийом. 
Кропоткин рассматривал борьбу бакунистов с марксистами как “конфликт между латинским и германским духом”. 
Позднейшие исследователи, не принимавшие участия в борьбе и не связанные ни с одним из антагонистов, усматривали корень распри не в столкновении социалистических доктрин, а в национальных страстях и противоречиях. 
На социалистические доктрины и учения у Маркса существовал такой же взгляд, как и на “неисторические” народы. 
Все они должны исчезнуть, уступив место его, Маркса, гениальному открытию. 
Между тем, стоявшая на нем печать “made in Germany” слишком ясно бросалась в глаза современникам.
Недовольны были и тем, что Интернационал, фундамент которого заложен был не социалистами, а рабочими, первоначально носивший характер цехового пролетарского содружества, превращен был Марксом в заговорщицкую организацию. 
Пробравшись к руководству и получив возможность оказывать влияние на дела Международного Товарищества Рабочих, Маркс проявил абсолютную политическую нетерпимость. 
Он не только начал учить уму-разуму французов, англичан, швейцарцев, но и пускать в ход грубые способы давления, вовлекать их в ненужные и несимпатичные им политические акции, а всех сопротивляющихся поносить и обличать их “оппортунистические”, “мелкобуржуазные”, “мещанские” заблуждения. 
Гибель 1-го, так же, как распад II-го Интернационала совершились на почве национальных противоречий.


Окончание текста здесь.



Tags: Маркс, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 47 comments