sedoia (sedoia) wrote in m_introduction,
sedoia
sedoia
m_introduction

Category:

Замолчанный Маркс?! Окончание.

 
Начало текста здесь.                                                               
                                                               *   *   *
Но вернемся к самой яркой, к самой расистской теме высказываний Маркса-Энгельса – о славянах. 
Ни о ком не отзывались они с большей ненавистью и презрением. 
Славяне не только варвары, не только “неисторические” народы, но – величайшие носители реакции в Европе. 
По словам Энгельса, они – “особенные враги демократии”, главные орудия подавления всех революций. 
Это ничего, что выступали они простыми подневольными солдатами в армиях Елачича, Паскевича, Радецкого, Виндишгреца; ответственность за подавление венгерского, венского и итальянского восстаний возлагается не на этих генералов и не на имперское габсбургское правительство, а на бессловесных хорватов, словенцев, русских. 
У Радецкого добрая половина армии состояла из немцев, но помянуты ли они хоть одним худым словом?
Контрреволюционный дух исходил, оказывается, не от них и не от генералов, а от солдат славянского происхождения. 
Мало того, в тех случаях, когда душителями чьей-либо революции откровенно выступали немцы, наши друзья призывали не верить этому. 
“До сих пор, – пишет Энгельс, – всегда говорилось, что немцы были ландскнехтами деспотизма в Европе. 
Мы отнюдь не намерены отрицать позорную роль немцев в позорных войнах 1792-1815 годов против Французской революции, в угнетении Италии после 1815 г. и Польши после 1772 г. 
Но кто стоял за спиной немцев, кто пользовался ими в качестве своих наемников или авангарда?
Англия и Россия.
 
Ведь русские и поныне еще похваляются тем, что они своими бесчисленными войсками решили падение Наполеона, и это, конечно, в значительной степени правильно. 
Во всяком случае, не подлежит сомнению, что среди тех армий, которые своими превосходящими силами оттеснили Наполеона от Одера до Парижа, три четверти составляли русские или австрийские славяне. 
А угнетение немцами итальянцев и поляков!
При разделе Польши конкурировали мужду собою одно славнское и одно полуславянское государство”. 




Австрия у Маркса и Энгельса часто обозначается как полуславянская держава, а кое-где говорится, что она и управляется славянами. 
Есть в одной статье совершенно исключительное место, трактующее хорватов вершителями судеб и гегемонами Австрийской Империи. 
Описывая движение правительственных войск в 1849 году, окруживших со всех сторон Венгрию, Энгельс трактует это так, будто не габсбургское правительство, не австрийские генералы, а хорваты, которым “дана в помощь сильная австрийская армия со всеми ресурсами”, руководят войной.
Писать комментарий к этой строке вряд ли нужно.
Вообще статьи в “Новой Рейнской газете”, да и большинство обзоров текущей политики двух друзей представляют такую бездну безответственных обобщений и выводов, личных, партийных и национальных пристрастий и самого простого невежества, что хочется внимательно посмотреть в лицо тем, которые до сих пор видят в этом образцы “научного социализма”.
                                                                       *   *   *
Напрасно, однако, думать, будто славян считают врагами демократии только за их службу в австрийской армии и за участие в карательных экспедициях. 
Эта вина – так себе, небольшая; главная причина – в их стремлении к национальной независимости. 
Бакунинское “Воззвание к славянам” вызвало пароксизм бешенства у обоих авторов “Коммунистического Манифеста”. 
Не довольствуясь ссылками на объективную невозможность независимых славянских государств, не располагающих для этого ни географическими условиями, ни экономическими ресурсами, они усматривают главное зло в ущербе, который будет нанесен немцам. 
“Поистине положение немцев и мадьяр было бы весьма приятным, – писал Энгельс, – если бы австрийским славянам помогли добиться своих так называемых “прав”!
Между Силезией и Австрией вклинилось бы независимое богемо-моравское государство; Австрия и Штирия были бы отрезаны “южнославянской республикой” от своего естественного выхода к Адриатическому и Средиземному морям; восточная часть Германии была бы искромсана, как обглоданный крысами хлеб!
И все это в благодарностьза то, что немцы дали себе труд цивилизовать упрямых чехов и словенцев, ввести у них торговлю и промышленность, более или менее сносное земледелие и культуру!”
С негодованием цитируются те места из “Воззвания к славянам”, где говорится о “проклятой немецкой политике, которая думала только о вашей гибели, которая веками держала вас в рабстве”, о “мадьярах, ярых врагах нашей расы, едва насчитывающих четыре миллиона человек, похваляющихся, что возложили свое ярмо на восемь миллонов славян”. 
Энгельс пышет возмущением: как! Упрекать немцев и мадьяр за их великую цивилизаторскую миссию?
Ведь без них бы австрийские славяне остались глубокими варварами. 
Да и самое слово “угнетение” вовсе не подходит для выражения характера взаимоотношений немцев со славянами. 
Слово это Энгельс берет в кавычки. 
“Славяне угнетались немцами не больше, чем сама масса немецкого населения”.  Что же до насильственной германизации, так ее попросту не было. 
“Немецкая промышленность, немецкая торговля и немецкая культура сами собой ввели в стране немецкий язык”. 
Насильственную германизацию он признает только в отношении полабских славян, но считает, что их завоевание было в интересах цивилизации. 
Энгельс бесконечно благодарен средневековым Генрихам Львам и Альбрехтам Медведям, приобщившим железным мечом славян к германской культуре. 
С высот просвещенного девятнадцатого века, централизовавшего все, что еще не было централизовано, он поет дифирамбы подвигам старинных завоевателей. 
Централизация – это прогресс. 
“И вот теперь являются панслависты и требуют, чтобы мы уничтожили централизацию, которая навязывается этим славянам всеми их материальными интересами!
Словом, оказывается, что эти “преступления” немцев и мадьяр против упомянутых славян принадлежат к самым лучшим и заслуживающим признания деяниям, которыми только могут похвалиться в своей истории наш и венгерский народы”.

Во второй половине XIX века вышло трехтомное историко-географическое исследование чешского ученого Первольфа, посвященное кровавой эпопее захвата и ассимиляции немцами славянских земель. 
С приходом к власти Гитлера эта книга стала предметом особенной ненависти немцев. 
Их возражения на этот труд поражают сходством с только что приведенными строками Энгельса. 
В ответ на призыв Бакунина “бороться не на жизнь, а на смерть, пока, наконец, славянство не станет великим, свободным и независимым”, Маркс и Энгельс писали: “если революционный панславизм принимает эти слова всерьез и будет отрекаться от революции всюду, где дело коснется фантастической славянской национальности, то и мы будем знать, что нам делать. 
Тогда “беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть” со славянством, предающим революцию на уничтожение и беспощадный терроризм”. 
Напрасно оба друга спешат добавить, будто провозглашаемая ими борьба будет не в интересах Германии, а в интересах революции; ничем другим кроме старинной расовой ненависти язык этот не мог быть продиктован. 
На нем говорила вся Германия с каролингских времен и говорит по сей день. 
Ненависть к славянству – отличительная черта немецкой государственности и немецкого духа. 
“Я ненавижу славян. 
Я знаю, что это нехорошо, нельзя ненавидеть кого бы то ни было, но я ничего не могу поделать с собой”, – признавался Вильгельм II. 
Не обладая честностью Вильгельма, Маркс и Энгельс вуалировали свой, поистине, нацистский шовинизм соображениями “революционной стратегии”. 
Но они дали слишком много доказательств того, что не в революции и не в стратегии тут дело. 
Для людей, объявивших классовую борьбу движущей силой истории, по меньшей мере непоследовательно подменять ее борьбой между нациями. 
Сущим лицемерием была фраза в “Учредительном манифесте” Интернационала, призывавшая добиваться того, чтобы “простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали господствующими нормами и в международных отношениях. 
Писал это тот редактор “Новой Рейнской газеты”, который в 1849 году печатал в ней свои прогнозы о скором наступлении мировой революционной войны, долженствующей стереть с лица земли “не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы. 
И это тоже будет прогрессом”.
                                                                 *   *   *
Напрасной была бы попытка представить эти настроения как временные или как заблуждение молодости. 
Они сопровождали Маркса до могилы. 
В 1877-78 годах, во время Балканской войны, когда турки начали беспощадную резню болгар и когда даже “колониалист” Гладстон выпустил книгу с протестом против таких зверств, Маркс, живший в то время в Лондоне, объявил Гладстона русским агентом, а турецкие зверства – русской выдумкой. 
Друг его и оруженосец Вильгельм Либкнехт, в Германии, цинично заявил, что брожение на Балканах ничего общего с освободительной борьбой не имеет; он, Либкнехт, не знает славян, стремящихся к свободе. 
Этот господин выпустил книгу – “Zur orientalischen Frager oder: soll Europa kasakisch werden? Mahnwort an das deutesche Volk”, – где развивал обычный марксистский взгляд на славян как на удобрение истории и на оплот русского деспотизма. 
Он сожалел, что Австрия, в результате политики Бисмарка, исключена из Германии.  Вследствие этого “прорван вал, который шел через славянский мир от Балтийского моря до Адриатики” и теперь “Австрия предана почти беспомощной славянскому наводнению”.  Вся германская социал-демократия, марксистская и немарксистская, отличалась такими же настроениями. 
Признавал же Лассаль славян “за расы, которые имеют одно право: быть ассимилированными великими культурными нациями”.
От современников не укрылась такая славянофобия.
“Есть ограниченные умы и узкие народные ненависти, которых убедить я не берусь, – писал Герцен в 1859 году, – они ненавидят, не рассуждая. 
Возьмите, чтобы не говорить о своих (Герцен пишет поляку), статьи немецких демократов, кичащихся своим космополитизмом, и вглядитесь в их злую ненависть ко всему русскому, ко всему славянскому...
Если б эта ненависть была сопряжена с каким-нибудь желанием, чтобы Россия, Польша были свободны, порвали бы свои цепи, я бы понял это. 
Совсем не то. 
Так, как средневековые люди, ненавидя евреев, не хотели вовсе их совершенствования, так всякий успех наш в гражданственности только удваивает ненависть этих ограниченных, заклепанных умов”.
Но все-таки, была одна славянская страна, не только не ввергнутая марксистами в Тартар, вместе с “неисторическими” народами, но вознесенная в революционное лоно Авраамово.  Это Польша. 
Постоянно подчеркивалось: Польша – это не то, что прочие славяне, это гордый лебедь революции среди гадких утят славянства. 
Маркс и Энгельс в 1848 году были самыми горячими ее поклонниками. 
Либерально-революционная ее репутация сложилась еще до них: особенно утвердилась она после 1831 года. 
Причина, по которой Европа так возлюбила Польшу, лучше всего видна из манифеста польского “Демократического общества” 1836 года:
“Польша в прошлом всегда защищала Запад от варварских вторжений татар, турок и москалей. 
Польша погибла потому, что когда на Западе освободительная человеческая мысль объявила войну старому порядку, на защиту которого ополчился русский деспотизм, Польша, исполняя свою историческую миссию, вступила в борьбу с этой силой, но была побеждена. 
Спасение Европы было отложено. 
Отсюда вытекал тот вывод, что дело спасения Польши есть дело спасения не одной только Польши, но всего человечества”.
Из этой декларации видно, что сами поляки “историческую миссию” свою усматривали в сторожевой роли на Востоке. 
Турецко-татарская опасность миновала, значит, спасать Европу приходилось от москалей.  За эту роль извечного врага России Европа и ценила Польшу. 
Больше всех ценили авторы “Коммунистического Манифеста”. 
Энгельс, в неоднократно цитированной статье в “Новой Рейнской газете”, писал в 1849 году, что ненависть к русским была поныне и останется у немцев их первою революционною страстью”. 
Поляки были им милы, прежде всего, как враги России, а вовсе не за то, что они слыли прирожденными революционерами. 
Обывательская и политическая Европа, разбиравшаяся в польском вопросе столько же, сколько в русском, – понятия не имела о шляхетском характере польских восстаний, целью которых было национальное освобождение, и только. 
Руководители этих восстаний готовы были приветствовать революцию в любой стране, за исключением своей собственной. 
Подвиги их на парижских баррикадах и в армии Гарибальди были выслуживанием перед революцией с целью воспользоваться ее милостью для восстановления Польши. 
Только немногие, вроде Прудона, порицавшего Герцена за альянс с поляками, понимали это. 
Но понимали ли Маркс и Энгельс?
Знали ли, что Польшу можно любить и ценить за что угодно, только не за революционность?
Безусловно знали.
В письмах к Энгельсу от 2 декабря 1856 года Маркс рассказывает эпизод из истории 1794 года, когда “Комитет общественного спасения” подверг сомнению революционность поляков и отказал им в содействии. 
Он вызвал к себе уполномоченного польских повстанцев и задал этому “гражданину” несколько вопросов:
Как объяснить,
что ваш Костюшко, народный диктатор, терпит рядом с собой короля, который к тому же, как это Костюшко должно быть известно, посажен на трон Россией?
Как объяснить, что ваш диктатор не осмеливается произвести массовую мобилизацию крестьян из страха перед аристократами, которые не желают поступаться “рабочими руками”?
Как объяснить, что его прокламации теряют свою революционную окраску по мере его удаления от Кракова?
Как объяснить, что он немедленно покарал виселицами народное восстание в Варшаве?.. 
Отвечайте!”. 
Польскому “гражданину” пришлось молчать.
Дальше увидим, что оба друга прекрасно разбирались во внутренних социально-политических делах Польши, знали, что в роли революционеров выступали крепостники-помещики, не стремившиеся к соцальному освобождению. 
Но презирая польских патриотов, они постоянно поддерживали идею восстановления Польши, преимущественно Царства Польского, то есть русской ее части, умалчивая о Познани, а потом и откровенно признавая ее не подлежащей освобождению.  Государственное восстановление Польши прокламировалось не для блага польского народа, а как средство разрушения Российской империи.

Никто никогда не говорил о России с такой проникновенной ненавистью, как Маркс; разве что его русские ученики, считавшие эту ненависть одной из самых святых и правых.  “Оплот мировой реакции”, “угроза свободному человечеству”, “единственная причина существования милитаризма в Европе”, “последний резерв и становой хребет объединенного деспотизма в Европе” – вот излюбленные его выражения. 
Список причин, по которым он возненавидел нашу страну, столь велик, что занял бы несколько страниц, но весь он сводится к обвинению России в тиранической политике по отношению к Германии. 
Россия, будто бы, стояла всегда на страже германской раздробленности; еще на Венском конгрессе узаконила разделение Германии на 36 мелких государств, и в дальнейшем всякое самостоятельное изменение государственного строя ей было запрещено Николаем I. 
Россия виновата в восстановлении крепостного права в Германии после гибели Наполеона. 
Россия заставила Пруссию подчиниться Австрии. 
Пруссия превращена была в русского вассала и прикована к России. 
Встречаются строки совершенно бесподобные: “Россия приказывала Пруссии и Австрии оставаться абсолютными монархиями – Пруссия и Австрия должны были повиноваться”.  Курьезность и противоречивость обвинений, видимо, не замечались Марксом. 
То он упрекает Россию, что она выдала Германию с головой Наполеону, то винит в победе над Наполеоном, вследствие которой Германия лишилась свобод, принесенных ей этим завоевателем. 
То он возмущается, что Россия подчинила Пруссию Австрии, то, наоборот, негодует, что Австрия отброшена Пруссией от всей Германии при поддержке России. 
Смешно подходить к этому маниакальному бреду с реальной исторической оценкой и критикой. 
Приведенный букет высказываний интересен как психологический документ. 
Россия должна провалиться в Тартар, либо быть раздроблена на множество осколков путем самоопределения ее национальностей. 
Против нее надо поднять европейскую войну, либо, если это не выйдет, – отгородить ее от Европы независимым польским государством. 
Эта политграмота сделалась важнейшим пунктом марксистского катехизиса, аттестатом на зрелость. 
Когда в 80-х и 90-х годах начали возникать в различных странах марксистские партии по образцу германской социал-демократической, они получали помазание в Берлине не раньше, чем давали доказательства своей русофобии. 
Прошли через это и русские марксисты. 
Уже народовольцы считали нужным, в целях снискания популярности и симпатий на Западе, “знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации”. 
Лицам, проживавшим за границей, предписывалось выступать в этом духе на митингах, общественных собраниях, читать лекции о России и т.п. 
А потом, в программах наших крупнейших партий, эс-деков и эс-эров, появился пункт о необходимости свержения самодержавия в интересах международной революции. 
Ни Габсбурги, ни Гогенцоллерны не удостоились столь лестной оценки; их подданные-социалисты собирались свергать своих государей для блага Австрии и Германии. 
Только подданные Романовых приносили царей на алтарь, прежде всего, мировой революции. 
Без укоренившегося влияния Маркса и немецких марксистов трудно объяснить включение этого пункта в программные документы.
После сказанного нет надобности объяснять вполне утилитарный характер любви Маркса к Польше. 
Разрабатывал ли Энгельс план похода революционных армий на Россию, он прежде всего взвешивал роль Польши как союзника; говорил ли Маркс о каком-нибудь из польских восстаний, он неизменно рассматривал его с точки зрения ущерба для России. 
Потому-то Марксу и безразлично было, кто двигает это национальное возрождение - социал-демократы или аристократы-помещики. 
Он всех брал под плащ революции. 
Самая скорбь его и Энгельса по поводу неудачи польского восстания 1863 года выглядит скорбью расчетливых людей. 
“Пройдет много времени, прежде чем Польша снова сможет подняться, даже при посторонней помощи, а между тем, Польша нам совершенно необходима”.
"Необходима”. 
В этом весь цинизм в отношении их к Польше. 
А что оно было беспредельно циничным, можно видеть из одного письма Маркса: “Один французский историк сказал: “il y a des peuples nécessaires” – есть необходимые народы. 
К числу таких необходимых народов относится в XIX столетии, безусловно, народ польский”. 
Зачисление его в ряд исторических и революционных произошло, следовательно, не в силу его природных качеств, а по соображениям чисто служебным.
  “Ни для кого иного национальное существование Польши не необходимо более, чем именно для нас, немцев”.
В 1864 году в предварительном комитете по созыву конгресса будущего Интернационала Марксу удалось, наряду с вопросами общего характера (о труде, о капитале, о рабочем дне, о женском труде), включить в план работ конгресса совершенно частный вопрос о “необходимости уничтожить влияние русского деспотизма в Европе посредством приложения права народов располагать самими собою и посредством восстановления Польши на началах демократических и социальных”. 
На конгрессе произошла по этому поводу дискуссия. 
Протокол гласит:
"Делегация французская высказывает мнение, что по этому вопросу не должно быть никакого голосования и что конгресс ограничится заявлением о том, что он противник всякого деспотизма во всякой стране и что он не входит в разбор столь сложных вопросов, как национальные. 
Нужно желать и требовать свободы в России как и в Польше и отвергнуть старую политику, которая противополагает народы одни другим. 
Мнение большинства конгресса склонялось явственно к предложению французов. 
Тогда попросил слово г. Беккер. 
Он выразил сожаление, что конгресс не решает ничего по этому вопросу. 
Русская Империя служит постоянно угрозой против цивилизованных обществ Европы; Польша служила бы для нее преградой... 
Он прибавляет, что польский вопрос есть вопрос европейский, но который интересует Германию специально, так что его можно назвать в известном отношении немецким вопросом”.
Казалось бы, какие более откровенные свидетельства макиавеллистического отношения к полякам могут быть?
Но они есть. 
Энгельс подарил нас еще одним документом такой красочности, что мимо него пройти никак невозможно. 
Известно, какие гимны пелись Польше в 1848 году, как бредили польским восстанием в “Новой Рейнской газете”. 
Ждали “чуда на Висле”. 
Но по прошествии одного-двух лет, когда чудо не появилось, гимны кончились, поляков перестали носить на руках. 
В 1851 году (31 мая) Энгельс пишет длинное письмо Марксу по польскому вопросу и тут обнажает с полным бесстыдством моральную подкладку своей “революционной мысли”.
Он сообщает, что чем больше он размышляет об истории, тем яснее ему становится, что поляки – разложившаяся нация (nation fondue). 



“Ими приходится пользоваться лишь как средством, и лишь до тех пор, пока сама Россия не переживет аграрной революции. 
С этого момента Польша теряет всякое право на существование”. 
Выходит, что как только в самой России найдена будет разрушительная сила – гордого лебедя революции можно будет загнать в общеславянский курятник. 
Поражает в этом письме чисто национальное презрение, возникшее не под влиянием минуты, а выношенное, отстоявшееся. 
“Никогда поляки не делали в истории ничего иного, кроме как играли в храбрую и задорную глупость”. 
“Бессмертна у поляков наклонность к распрям без всякого повода”.
  И, наконец, “нельзя найти ни одного момента, когда бы Польша, хотя бы против России, с успехом явилась представительницей прогресса или вообще сделала бы что-либо, имеющее историческое значение. 
В противоположность ей Россия, действительно, олицетворяет прогресс по отношению к Востоку”. 

Энгельс находит в России гораздо больше образовательных и индустриальных элементов, чем в “рыцарственно-бездельнической Польше”
“Никогда Польша не умела ассимилировать в национальном смысле чужеродные элементы. 
Немцы в польских городах есть и остаются немцами. 
А как умеет Россия русифицировать немцев и евреев, тому свидетельство – каждый русский немец уже во втором поколении”. 
Он отмечает лоскутный характер бывшего польского государства. 
“Четверть Польши говорит по-литовски, четверть по-русински, небольшая часть на полурусском диалекте, что же касается собственно польской части, то она на добрую треть германизирована”. 
Энгельс благодарит судьбу, что в “Новой Рейнской газете” они с Марксом не взяли на себя в отношении поляков никаких обязательств, “кроме неизбежного восстановления Польши с соответствующими границами”. 
Но тут же добавляет: “лишь под условием аграрной революции в ней.  А я уверен, что такая революция скорее вполне осуществится в России, чем в Польше”.
Нет сомнения, что меньше чем за три года Маркс и Энгельс утратили надежду на антирусское восстание поляков и потеряли к ним всякий интерес. 
Это не значит, что отказались “посылать их в огонь”, то есть подбивать на дальнейшие бунты против России, но радикального средства в этих бунтах уже не видели. 
Энгельс убежден, что “при ближайшей общей завирухе вся польская инссурекция ограничится познанцами и галицийской шляхтой плюс немногие выходцы из Царства Польского, и что все претензии этих рыцарей, если они не будут поддержаны французами, итальянцами, скандинавами и т.п. и не будут усилены чехословенским мятежом, – потерпят крушение от ничтожества собственных усилий. 
Нация, которая в лучшем случае может выставить два-три десятка тысяч человек, не имеет права голоса наравне с другими. 
А много больше этого Польша, конечно, не выставит”.
Маркс, хотя и не в столь ярких выражениях, соглашался с Энгельсом. 
Он поспешил отказаться от своей прежней готовности восстановления Польши в границах 1772 года, ибо рассудил, что немецкую Польшу, с городами, населенными немцами, не следует отдавать народу, который доселе еще не дал доказательства своей способности выбраться из полуфеодального быта, основанного на несвободе сельского населения”. 
Он и от Лассаля получил заверение в полном согласии с такой точкой зрения: “прусскую Польшу следует рассматривать как германизированную и относиться к ней соответственно”.
В случае войны с Россией, Маркс готов компенсировать полякам потерю Познани щедрым присоединением земель на Востоке, обещает им Митаву, Ригу и надеется на их согласие “выслушать разумное слово по отношению к западной границе”, после чего они поймут важность для них Риги и Митавы в сравнении с Данцигом и Эльбингом. 
Самые восстания польские мыслимы только против России. 
“У меня был один польский эмиссар, – пишет он Энгельсу в 1861 году: – вторичного визита он мне не сделал, так как ему, конечно, не по вкусу пришлась та неприкрашенная правда, которую я преподнес относительно плохих шансов всякого революционного заговора в настоящий момент на прусской территории”.
Прекрасное резюме этому комплексу настроений дал Энгельс в цитированном выше письме, сделав набросок марксистской тактики в польском вопросе. 
“На Западе отбирать у поляков все, что можно, оккупировать немецкими силами их крепости под предлогом защиты, в особенности Познань, оставить им занятие хозяйством, посылать их в огонь, слопать (ausfressen) их земли, кормя их видами на Ригу и Одессу, а в случае, если можно будет вовлечь в движение русских, – соединиться с этими последними и заставить поляков примириться с этим”. 
Под “русскими” разумеется, в данном случае, не царская, а революционная Россия.

                                                                  *   *   *
Итак, поляки лишь “сгоряча” и по тактическим соображениям причислены были к “историческим” народам. 
Под конец жизни, интерес Маркса к полякам пропал, уступив место восторгу перед народовольцами-террористами.
Именно перед народовольцами, а не перед чернопередельцами, из которых вышли потом последователи Маркса в России. 
Их он не жаловал за то, что “эти господа стоят против всякой революционно-политической деятельности”, тогда как он приветствовал и всячески ласкал террористов. 
Вот что рассказывает Эдуард Бернштейн о приеме, оказанном Марксом народовольцу Гартману. 
Молодой в то время, Бернштейн был уже почитателем Маркса и тоже был им принят довольно ласково. 
“Однако же, – говорит он, – при наших беседах всегда сохранялось между нами известное “расстояние”. 
Совсем иначе стояло дело между Марксом и Львом Гартманом, явившимся в Лондон летом 1880 года. 
Я был просто поражен, видя, как этот великий мыслитель, а также Энгельс, обращаются совсем по-братски, на ты, с молодым человеком, который производил на меня впечатление умственной посредственности и бесцветности”. 
“По-видимому, – заключает Бернштейн, – их дружеское расположение к нему вызывалось исключительно его участием в террористическом предприятии”.
Известно, что Маркс презрительно отзывался о возможности революции в России. 
В ней “может быть только тот или иной бунт, причем достанется немецким платьям, а революции никакой и никогда не будет”. 

Так говорил он в 1863 году. 
Он искренне удивлялся своей популярности в этой стране; нигде его так не чтут и не издают, как в России, которую он усердно оплевывал, революционных деятелей которой глубоко презирал и чуть не поголовно считал царскими агентами. 
И вот этот человек в конце 1881 года провозглашает: “Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе”. 
Совершенно очевидно – не рост промышленности, не рост пролетариата, не “идейная зрелость”, которых еще не было, даже не крестьянские волнения подвигли его на такое заявление, а убийство Александра II, шумная деятельность кучки террористов. 
Он приходил в восторг от того, что им удалось превратить нового царя в гатчинского военнопленного революции.
Разумеется, не благо русского народа, даже не судьбы русской революции занимали его, а уничтожение самодержавия, представлявшегося ему тормозом европейской революции.  Не сумели его уничтожить поляки – прочь поляков, да здравствуют Желябовы и Перовские!
Но после всего сказанного о поляках ни минуты неверится в искреннюю “революционную” симпатию его к Желябовым и Перовским. 
Он их ценил как роботов революции, но ненавидел как русских.

Рискуя загромоздить изложение иллюстрациями, не могу не привести рассказ Герцена. 
В Лондоне, в Сент-Мартинс Холле, 27 февраля 1855 года состоялся митинг в воспоминание о 24 февраля 1848 года, на который приглашен был в качестве оратора и Герцен. 
Избран он был также членом международного комитета. 
После этого получено было письмо от какого-то немца, протестовавшего против его избрания. 
Немец писал, что Герцен известный панславист и требовал завоевания Вены, которую называл славянской столицей. 
“Это письмо, – говорит Герцен, – было только авангардным рекогносцированием. 
В следующее заседание комитета Маркс объявил, что он считает мой выбор несовместным с целью комитета и предлагал выбор уничтожить. 
Джонс заметил, что это не так легко, как он думает; что комитет, избравши лицо, которое вовсе не заявляло желания быть членом, и сообщивши ему официальное избрание, не может изменить решение по желанию одного члена; что пусть Маркс формулирует свои обвинения и он их предложит теперь же на обсуждение комитета. 
На это Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский и притом русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию; что, наконец, если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден выйти”. 
Большинство высказалось за Герцена, Маркс остался в ничтожном меньшинстве – встал и покинул комитет. 
Это была одна из многих выходок против русских, предпринятых единственно на том основании, что они – русские. 
Бакунина, Герцена и многих других революционеров-эмигрантов Маркс считал платными агентами царского правительства. 
Народническое движение в России рассматривал как “панславистскую партию, состоящую на службе у царизма”.
Пусть найдутся люди, способные доказать, что выраженная здесь русофобия объясняется революционной психологией, а не расовой ненавистью.
В наши дни, когда “расовая дискриминация” – почти уголовное преступление, любой коммунист, сказавший на эту тему хоть сотую долю того, что сказали авторы “Коммунистического Манифеста”, не мог бы оставаться в партии ни минуты, они же – худым словом не помянуты и пребывают по сей день в роли вождей и учителей.

Одиум всего здесь отмеченного – не в нацистском облике коммунистических апостолов, а во “всемирном молчании”, созданном вокруг этого облика. 
Никого почему-то не коробило и не коробит их рассуждение в “Новой Рейнской Газете” о “братстве европейских народов”, которое “достигается не посредством фраз и благочестивых пожеланий, а путем решительных революций и кровавой борьбы; дело идет тут не о братстве всех европейских народов под сенью одного республиканского знамени, но о союзе революционных народов против контрреволюционеров, о союзе, который осуществится не на бумаге, а на поле битвы”.

Не напоминает ли эта бредовая мысль о Священной Социалистической Империи Германской Нации, в которую не внидет ни один народ-унтерменш, знакомый нам образ Третьего Рейха?
За несколько последних десятилетий корабль марксизма подвергся жестокому обстрелу и зияет пробоинами; самые заветные его скрижали ставятся, одна за другой, на одну полку с сочинениями утопистов. 
Позорная же шовинистическая страница, о которой идет речь в этой статье, – все еще остается неведомой подавляющему числу последователей и противников Маркса.  Начинают, однако, появляться разоблачительные работы, вроде книги Бертрама Вульфа.  Не далек день, когда последние лоскутья тоги сорваны будут с проповедников зла и великая ложь марксизма обнажена будет в полной мере.

Н.И. Ульянов

Tags: Маркс, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 8 comments