Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Category:

Лев Шестов. Что такое русский большевизм

Что такое русский большевизм?

II

Я назвал большевиков идеалистами, и я же сказал, что они не верят ни во что, кроме грубой физической силы.
На первый взгляд — это как будто бы два противоположных утверждения.
Идеалист верит в слово, стало быть, не в физическую силу.


220px-Si_Léon_Chestov_noong_1927
Но противоречие здесь только видимое.
Как это ни парадоксально — но можно быть идеологом и грубой физической силы.
В России же правящие круги всегда именно идеализировали физическую силу.
Когда на смену царю пришло временное правительство с князем Львовым сперва, а потом с Керенским во главе, многим показалось, что наступила новая эра.
И действительно, несколько месяцев подряд Россия представляла собой поразительную картину.

Огромная страна, раскинувшаяся на сотни тысяч квадратных километров, с почти двухсотмиллионным населением — и без всякой власти.
Ведь уже в марте месяце 1917 года распоряжением центрального правительства сразу во всем государстве была отменена полиция и на место полиции не поставили никого.
В Москве шутили: мы живем теперь на честное слово...
И точно жили довольно долго на честное слово и, сравнительно, жили благополучно.
Временное Правительство избегало всяких сколько-нибудь крутых мер, предпочитая действовать словами убеждения.
Нужно дивиться, что, несмотря на такое исключительное положение, жизнь в России до большевистского переворота все-таки была сносной.
Можно было ездить и по железным, и по шоссейным, и по проселочным дорогам без удобств, правда, но и без риска — или без большого риска — быть ограбленным и убитым.
Даже в деревнях не грабили помещиков.
Землю захватывали мужики, — но владельцев, их дома и личное имущество редко трогали.
Я провел лето 1917 года в деревне Тульской губернии и, хотя знакомый помещик, у которого я жил, был одним из самых крупных землевладельцев в уезде, у него никаких особенных неприятностей с крестьянами не было.
Я сам два раза ездил на лошадях из имения на станцию — почти 25 верст, и другие ездили — и все поездки кончались благополучно.
Все это, по-видимому, внушало центральной власти уверенность, что ее сила — есть сила правды, и что можно, в противоположность прежним приемам управления, добиваться и добиться порядка не мерами организованного принуждения, а одними увещеваниями...
Керенский даже надеялся вести в бой солдат, не признающих дисциплины.
Но так было только при временном правительстве, стремившемся поставить на место силы правду.
И в этом отношении нужно сказать, что Временное Правительство и в самом деле задавалось целью неслыханно революционной: создать в России государство праведников — что-то вроде того, о чем мечтали и писали гр. Толстой, кн. Кропоткин, что, по-видимому, не чуждо было нашим славянофилам.
Я, конечно, знаю хорошо, что ни кн. Львов, ни Милюков, ни Керенский не были настолько наивны, чтобы стремиться сознательно к осуществлению в России анархического идеала.
Но фактически они поощряли анархию.
Правительство у нас было — но власти не было.
И составляющие правительство люди своими именами прикрывали безвластие.
Когда нужно было выбирать между приемами управления, которыми пользовались царские чиновники, и бездействием власти, Временное Правительство предпочитало последнее.
Найти же что-либо новое, иное, — оно не умело.
И большевики, сменившие Временное Правительство, стали перед той же дилеммой.
Либо царские приемы, либо безвластие.

Безвластие большевиков соблазнить не могло — пример Временного Правительства показал всем, что безвластие далеко не такая безопасная вещь, как это сначала казалось многим в России.
Но придумать что-либо свое — большевики тоже не сумели.
Со смелостью, которая свойственна людям, не сознающим всей серьезности и ответственности принимаемой ими на себя задачи, большевики решили — целиком и во всем следовать заветам старой русской бюрократии.
В этот момент для всех сколько-нибудь проницательных людей сразу выяснилась сущность большевизма и его будущее.
Выяснилось, что революция раздавлена, и что большевизм, по своей внутренней сущности, есть движение глубоко реакционное.
Что он есть шаг назад даже сравнительно с режимом Николая
II, ибо в короткое время большевики поняли, что уже приемы Николая II для них не годятся, что им необходимо принять государственную мудрость Николая I, даже Аракчеева.
Самым ненавистным словом для них стало слово свобода.
Они быстро поняли, что в свободной стране им управлять не дано, что свободная страна с ними не пойдет, как она не хотела никогда идти ни с Николаем I, ни с Александром III, ни с Николаем II.
Для француза или англичанина такое положение показалось бы совершенно неприемлемым.
Он знает твердо, что в стране, где нет свободы, не может быть ничего хорошего.
Но русские большевики, воспитавшиеся на крепостническом царском режиме, говорили о свободе только до тех пор, пока власть была в руках у их противников.

Когда же власть перешла в их руки, они, без малейшей внутренней борьбы, отказались от всяких свобод и даже развязно объявили саму идею свободы буржуазным предрассудком, драгоценным для старой развращенной Европы, но совершенно бесценным для России.
Правительство, власть знает, что нужно народу для его блага — чем меньше спрашивать народ, тем больше и прочнее его “счастье”.
Если бы давно умершие Аракчеев и Николай I восстали из гробов своих, они могли бы идейно торжествовать: русская оппозиция при первой попытке осуществить свои высокие задания должна была признать правоту старого русского государственного идеала.

Кто хочет понять то, что происходит сейчас в России, должен особенно внимательно остановиться на первых проявлениях государственного творчества большевиков.
Все, что они впоследствии делали, находится в теснейшей связи с их первыми актами.
Здесь в Европе, да отчасти и в России, многие склонны думать, что большевизм есть некоторое новаторство и даже огромное новаторство.
Это — ошибка, большевизм ничего не сумел создать, и ничего не создаст: в этом его тягчайший грех перед Россией и перед всем миром, поскольку Россия связана экономически, политически, морально с остальным миром.
Большевизм не создает, а живет тем, что было до него создано.
В своей внутренней политике, как я уже сказал, он взял готовые идеи у Аракчеева и Николая I; и во внешней политике он был столь же оригинален.
Начиная с заключенного им Брест-Литовского мира и кончая его попытками выработать соглашение с Европой, о которых теперь так много говорят в газетах, во всем, что он делал, мы наблюдаем давно нам знакомые приемы азиатской политики Абдул-Гамида.
Россия, замученная, беспомощная, разъедаемая внутренними раздорами, не может ничего себе потребовать, не может ничего и дать.
Остается одно: как-нибудь ссорить между собой государства Западной Европы.
Сноситься одновременно и с Англией, и с Францией, и с Италией, и с Германией, в расчете, что интересы этих стран слишком различны и противоположны и что, в конце концов, если удастся их столкнуть между собой, то можно будет извлечь из их столкновения большую или меньшую пользу.
Абдул-Гамид тридцать лет таким способом “спасал” Турцию: народ бедствовал, но султан держался, страна ослабевала и шла к гибели, но неограниченная власть династии не терпела ущерба.
Тридцать лет — для большевиков такой срок кажется вечностью.
Они и за более короткое время успеют добиться своей цели.
Какой?
Об этом речь впереди

Читать дальше.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 14 comments