Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

Лев Шестов. Что такое русский большевизм

Что такое русский большевизм?
IV

Но тут то и сказалась во второй раз политическая беспомощность и бездарность той части русской интеллигенции, которая наследовала после свержения царя власть.

images

Временное правительство, как я говорил, ничего не умело сделать.

Оно царствовало, но не правило.
За его спиной правили советы, которые, хотя ничего положительного не делали, но вносили в страну максимум разрухи.
В советах шла борьба между социалистами-революционерами с одной стороны и большевиками — с другой.
Обе борющиеся стороны апеллировали к народу.
Народ же несколько месяцев подряд безмолвствовал.

Он ждал, что правительство найдет способы переустройства страны соответственно тем идеалам права, которые жили в народной душе.
Но правительства не было, а были борющиеся партии, которые менее всего были подготовлены к управлению.
Народа и его нужд никто не знал, и знать не хотел.
Заботились только о том, кому достанется власть.

И так как все-таки полагали, что власть достанется тому, кто сумеет расположить к себе большинство населения, то между партиями началось особого рода соревнование: кто скорее и больше сумеет наобещать народу.
Обещали без конца.
То разрешали народу захватывать землю, то инвентарь помещичий, то дома, то даже самих помещиков.
Все ваше — берите, таково было последнее слово представителей партий.
И народ понемногу стал приходить к убеждению, что все его идеалы и все его “правосознание” не стоит выеденного яйца.
И прежде так было, и теперь так осталось, что прав тот, у кого есть когти и зубы, кто раньше и крепче сумеет захватить.

Пока были у власти баре — они были правы, теперь бар согнали — кто станет на их место, тот и сам станет барином, дворянином.
Таким образом, социалисты всех толков, в пылу борьбы между собой, совершенно не заметили и, кажется, еще до сих пор не замечают, что они сделали прямо противоположное тому, что они хотели сделать.
Их задача была в том, чтобы ввести в народное сознание идеал высшей социальной правды — а они изгнали из души народа всякое понятие о правде.
У нас политические деятели всегда были плохими психологами.
Никто и не подозревал, да и до сих пор не подозревает, какое огромное значение в деле социального устройства имеет народное правосознание.

Я знаю, что большевики много разговаривают о классовой психологии.
Но это в их устах слова, не имеющие для них никакого значения.
В России точно возможны были колоссальные реформы.
Нужно заметить, что уже в первые годы войны в нашем отечестве произошел колоссальный сдвиг той черты, которая отделяла беднейшее население от состоятельных классов.
В 1915 и особенно в 1916 году мне пришлось ездить по России и много жить в деревнях, и я был поражен происшедшими там переменами за столь короткое время.
Запуганный, голодный, бедный мужик, каким его рисовали наши писатели и каким он был и на самом деле еще в 1914 году — исчез.
Прежде, бывало, из-за нескольких рублей, которые нужно было отдать старосте за подати, мужик шел буквально в кабалу к мироеду.
А теперь ему деньги совсем не нужны.
У него не купишь ни яиц, ни масла, ни курицы, — разве очень дорого заплатишь.
На вопрос: отчего не продаете, — один ответ: сами едим, ребятам нужно.
Да оно и понятно.
С начала войны деньги стали отовсюду стекаться в деревню — ведь все, что нужно было для фронта, у крестьян брали.
А затем — отмена водки.
Мужики за водку отдавали в казну ежегодно миллиард рублей золотом.
И, сверх того, пьянство приносило деревне убытков еще вдвое, ибо русский мужик отдавал что угодно за бесценок, когда ему нужно было добывать водку, а денег не было.
И вот все эти миллиарды остались в кармане мужика, и в самое короткое время он освободился от той ужасной зависимости от кулаков, в которую он попадал вследствие недостатка денег.
Помню любопытный разговор, который был у меня с кучером того помещика, в имении которого я жил в 1916 году: “Что это, барин, такое стало.
С мужиком сладу нет.
Если что нужно, он сейчас: дай мне пять рублей, дай десять.
Беда!
То ли дело прежде: поставишь старикам ведро — какое угодно дело сладишь!”
Уничтожили “ведро”, и мужик эмансипировался.
Ни одна социальная революция не могла бы принести русскому мужику того, что дала отмена монополии.
Иначе говоря, совсем необычным путем в России подготовлялась колоссальная революция, и политическая и социальная, — но то, что произошло на самом деле, благодаря тому, что захватили власть теоретики революции, иначе решило грядущие судьбы нашей страны.

Я сам не читал и не помню даже, как называется эта книга и кто ее автор.
Но мне передавали, что какой-то английский писатель выпустил целую книгу о том, что Россия избрала себе роль Марии, в противоположность Европе, которая предпочла роль Марфы.
Конечно, все такого рода обобщения следует принимать cum grano salis, но доля правды, и очень любопытной правды, в этом есть.
И интеллигенция русская и русский народ слишком погружен в заботы о граде небесном, а о земных интересах не умеют и, главное, не любят думать.
В первое время после свержения царя, когда еще Россия праздновала медовый месяц всяких свобод, и когда все представители всех партий, не стесняясь, высказывали все, что думали, это особенно поражало.
Куда бы вы ни пришли, всюду шли разговоры о высоком назначении России.
Не об устроении России — об этом никто не умел и не хотел думать.

Всякие напоминания об устроении вызывали взрыв негодования.
Не думайте, что я имею в виду среднего интеллигента или зеленую молодежь.
Мне приходилось встречаться с наиболее выдающимися представителями мыслящей России — и я не вспомню ни одного, который бы хоть раз заговорил о том, как остановить уже тогда явно надвигавшуюся на страну беду.
У нас, как и везде, конечно, и даже больше, чем везде, можно насчитать множество самых разнообразных течений мысли.
Есть у нас верующие христиане, есть у нас позитивисты, материалисты, спиритуалисты — все, что угодно, есть.
Каждый русский писатель прежде всего философ.
Даже политический деятель и партийный человек очень озабочен философским обоснованием своих суждений.
И, повторяю, разнообразие философских взглядов у нас бесконечно.
Но в одном все сходятся.
Я не хочу называть имен, тем более что они, пожалуй, иностранцам мало скажут, но, говорю, все писатели больше всего боялись, как бы не случилось, что Россия вдруг устроилась бы в земном смысле благополучно.
“Я не хочу, ни за что не хочу царства Божия на земле” — кричал вне себя от бешенства представитель русской христианской мысли”.
Пусть лучше Россия погибнет, чем устроится по-мещански, наподобие отвратительной старой Европы” — с не меньшим пафосом восклицал партийный деятель из крайних левых.
А один из наиболее чтимых в России поэтов не постеснялся в присутствии большого числа людей — тоже писателей — так закончить свою речь: “Царя мы свергли.
Но еще остался царь здесь (он показал на свою голову).
Когда мы из головы изгоним царя — тогда только наше дело будет доведено до конца”.
Все, что я рассказал, не заключает в себе ни на йоту преувеличения.
Ненависть к “мещанству”, или вернее, к тому, что в России принято называть мещанством — пароль всей русской литературы, всей, если хотите, мыслящей России.
Первый ввел это слово Герцен, знаменитый русский революционер, всю жизнь свою проведший в Европе изгнанником.
Он уехал при Николае I из России, рассчитывая на Западе найти осуществление своих заветных идеалов.
Но там, где он ждал идеалов, того, что, выражаясь языком блаженного Августина, можно назвать amor deiusque ad contemptum sui, он нашел только мещанство, amor sui usque ad contemptum dei.
В европейских государствах изгоняли царей, но в голове европейца царь оставался жить.
Думали не о небе, а о земле, устраивались и на сегодня, и на завтра.
Боролись с бедностью, холодом, голодом, эпидемиями, заводили фабрики, заводы, железные дороги, парламенты, суды.
Казалось, того и гляди, люди устроятся, и на земле водворится царство Божие.
Что может быть страшнее?! ...
Конечно, европейцы покачивают головой.
Они знают, что опасения Герцена по крайней мере должны быть названы преувеличенными.
Европе до царства Божия и прежде далеко было, да и сейчас не близко.
Со своей стороны скажу, что и страхи русских были лишены всякого основания.
Конечно, если бы ограничились только свержением царя с престола, а в головах царь остался, мы бы не дошли до тех ужасов, до которых дошли.
Россия сохранила бы свое единство, не развалилась бы.
Народ не умирал бы от голода, холода и эпидемий.
Крестьяне и рабочие вздохнули бы свободней, раскрепощенные от векового рабства.
Но разве это царство Божие?
Разве мало бы осталось трудностей и страданий на долю русского человека и в обновленной России?
Разве даже мещанская Европа так благоденствовала?
Европейцев, конечно, в этом убеждать не приходится.
Но русские люди, кажется, и до сей поры остались при своем мнении

Читать дальше.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment