Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

Лев Шестов. Что такое русский большевизм

Что такое русский большевизм?
V

Может быть, после этого отступления станет яснее, почему я назвал большевиков паразитами.
По самому существу своему они не могут создавать и никогда ничего не создадут.
Идейные вожди большевизма могут сколько угодно склонять и спрягать слова “созидание” и “созидать” — к положительному творчеству они абсолютно не способны.


photo1

Ибо дух крепостничества, которым проникнута вся их деятельность и даже вся их упрощенная идеология убивает в зародыше всякое творчество.
Этого не понимали деятели царского режима, этого не понимают и большевики — хотя, пока они были в оппозиции, они много раз в Думе и в своих подпольных изданиях говорили на эту тему.

Но эти разговоры забыты так, как будто их никогда не было.
Сейчас в России есть только казенные газеты и казенные ораторы.
Только тот может писать и говорить, кто восхваляет деятельность правящих классов.
Ошибочно думать, что рабочие и крестьяне, от имени которых говорят большевики, в этом отношении имеют хоть какое-нибудь преимущество перед другими классами.
Преимуществами пользуются, как и при старом режиме, только “благонадежные” элементы, т.е. элементы, безропотно или еще лучше охотно подчиняющиеся распоряжениям правительства.
Для тех же, кто протестует, кто смеет иметь свое суждение — нет сейчас места в России — еще в большей, во много большей степени, чем это было при царях.
При царях можно было все-таки, хоть на эзоповом, как у нас выражались, языке говорить, не рискуя свободой и даже жизнью.
А молчать никому не возбранялось.
Теперь и молчать нельзя.
Если хочешь жить — нужно высказывать свое сочувствие правительству, нужно хвалить его.
Понятно, к каким результатам приводит такое положение вещей.
Огромное количество бездарных и бессовестных людей, которым все равно, кого хвалить и что говорить, всплыло на поверхность политической жизни.
Это знают сами большевики и сами ужасаются тому, что произошло.
Но ничего не могут поделать и ничего поделать нельзя.

Честные, добросовестные и даровитые люди по самому существу не мирятся с рабством.
Им, как воздух, нужна свобода.
Большевики этого не понимают.
Расскажу любопытный случай из практики моего общения с большевиками.
Однажды — это было летом прошлого года, в Киеве — швейцар нашего дома подает мне большой серый конверт с надписью “товарищу Шестову”.
Догадываюсь, что приглашают на собрание.
Открываю, и точно: зовут на собрание, в котором предполагается обсуждение вопроса о “диктатуре пролетариата в искусстве”.
В назначенный день и час являюсь.
Собрание открывает журналист Р., довольно известный на юге России, высокий, худой человек, с типическим лицом русского интеллигента.
Говорит легко и складно: видно, привык выступать.
С первых уже слов, не называя моего имени, прямо обращает внимание на то, что я присутствую на собрании — очевидно, желая заставить меня высказаться.
Но я не беру слова; жду, что будет.
Начинаются прения.
Высказывается, конечно, очень сдержанно, оппозиция.
Говорят писатели, журналисты, берет слово даже известный поэт.
Все на тему о свободном искусстве.
Затем просит слова себе представитель, не помню, какой военной организации.
Маленький человек, хромой, с большой черной бородой.
С первых же слов выясняется, что это — совершенно необразованный человек, гораздо ближе стоявший к лабазу или мелкой лавчонке, чем к какому бы то ни было искусству.
Из тех людей, про которых говорят, что они не умеют отличить статуи от картины.
Такому бы человеку, пожалуй, было бы полезно придти на собрание, чтобы послушать, поучиться.
Но с самоуверенностью, свойственной невежеству и бездарности, он хочет не учиться, а учить.
И чему он учил?
“Железной рукой”, сказал он, “мы заставим писателей, поэтов, художников и т.д. отдать свою технику на служение нуждам пролетариата.
” Речь была неумелая, длинная, скучная и бессвязная — но тема все время одна: принудим, заставим, вырвем эту “технику” и используем ее.
Ему отвечали (хотя я с трудом понимаю психологию тех, которые ему отвечали, я сам даже не понимаю, как можно серьезно считаться с такими пошлыми и безграмотными заявлениями) — он еще раз говорил с насмешливой и презрительной улыбкой человека, знающего себе цену.
После него выступил председатель.
Этот, как я говорил, уже опытный оратор.
В длинной, хорошо построенной речи он заявил, что, конечно, он понимает оппонентов.
Они защищают недавнее прошлое, по-своему красивое и интересное.
Но оно — прошлое, навсегда погребенное.
Ураган великой революции смел все старое.
А тот хромой, чернобородый человек, ратовавший за то, чтобы “железной рукой” вырвать “технику” у представителей искусства — он провозвестник будущего”.
Я сам” — продолжал председатель — “не так давно был поклонником V-го века эллинской культуры.
Теперь я понял, что был в заблуждении.
Ураган революции смел старые идеалы.
Я был тоже — неожиданно для меня закончил свою речь председатель — “читателем и (тут следовал ряд очень лестных для меня слов, которые я опускаю) произведений Л.Шестова (он назвал меня при всех полным именем), но опять таки ураган и т.д.”.
Я не был расположен говорить — но, когда мое имя было названо, нельзя было и молчать.
Я сказал всего несколько слов.
“Ясно, — сказал я, — что хотя здесь говорят о диктатуре пролетариата, но задумано здесь устроить диктатуру над пролетариатом.
Пролетариев даже и не спрашивают, чего они хотят, а прямо приказывают им только пользоваться какой-то “техникой”, которую будто бы можно вырвать у деятелей искусства.
Но, если правда, что пролетариат эмансипировался — то он вас не послушается, и вовсе не погонится за “техникой”.
Он так же, как и мы, захочет постичь сокровенную сущность великих творцов в области науки, искусства, философии и религии.
Ураган, о котором здесь говорилось, может быть, смел и засыпал многое, даже и “V-й век эллинской культуры”.
Но бывали — и не раз — ураганы, которые сметали и засыпали этот век еще основательнее.
А потом являлись люди и с величайшим напряжением откапывали малейшие следы эллинского творчества, сохранившиеся под развалинами”.
— Сказал и ушел, ибо отлично знал, что такие слова теперь в России не нужны тем, кто собирал нас для “беседы” на тему о диктатуре пролетариата.
Но, как на этом заседании, так и на других подобных, равно как из чтения советской литературы, для меня с несомненной очевидностью подтвердилось то, что с 25 октября 1917 года, т.е. с момента большевистского переворота, было несомненно: большевизм — глубоко реакционное движение.
Большевики, как и наши старые крепостники, мечтают о том, как бы вырвать европейскую “технику”, но освобожденную от всякого идейного содержания.
Идейного содержания у наших чиновников, царских и большевистских, своего собственного — хоть отбавляй.
“Нам только “техники” не хватает — и ее мы добудем силой.
Поголодают у нас художники, поэты и ученые и станут творить по нашей указке.
Наши идеи и их уменье — вот, когда хорошо будет”.
Трудно придумать что-либо нелепее этого.
Но так было в России XVIII и XIX века, так обстоит и сейчас.
Непросвещенные, бездарные и тупые люди облепили тучами большевистское правительство, превращают в карикатуру даже то, что есть у большевиков лучшего и достойного.
Громкие, луженые глотки на всех перекрестках выкрикивают пошлые и нелепые слова.
А большевики идейные, голубоглазые недоумевают и огорчаются: как это случилось, что все хамское, бесстыдное и пошлое, что было в России, пошло с ними и почему у них так мало стоящих людей!
Так же недоумевал Николай I, когда смотрел “Ревизора” Гоголя.
Но, говорят, что он все же чувствовал свою вину.

(Наш Путин Ревизора не смотрит)

Будто бы после окончания спектакля он сказал: “ну и комедия, всем досталось, — а мне больше всех!”.
Правда, передают, что и Ленин даже публично заявил, что большевики устроили “сволочную революцию”.
Но так ли это, произносил ли он такие слова, мне проверить не удалось.
Во всяком случае, si non и vero, и bene trovato: печать хамства лежит на всей деятельности большевистской бюрократии

Читать дальше.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments