Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

Лев Шестов. Что такое русский большевизм

Что такое русский большевизм?

VI

Несомненно, что сознательно или бессознательно, но рабоче-крестьянское правительство делает все от него зависящее, чтобы добиться диктатуры над пролетариатом.
Да иначе, как для всякого европейца очевидно — и быть не может.


photo2

Я знаю хорошо, слишком хорошо, в какой бедноте жили русские крестьяне и рабочие.
Но, к сожалению, этого не знают идейные большевики (присосавшиеся к большевикам в такой огромной массе прихвостни это знают) — причину этой бедности нужно искать прежде и после всего в политическом режиме нашей страны.
Там, где нет свободы — русским людям необходимо, вставая и ложась спать, неустанно повторять это, казалось бы, общее место — не может быть ни устроенности, ни благосостояния, там вообще не может быть ничего, что ценится людьми на земле.
Только проникнутые до мозга костей крепостники старой и якобы обновленной России могут не знать этого трюизма.

Я с уверенностью могу сказать: 25 октября 1917 г. должно считаться днем провала русской революции.
Большевики не спасли, а предали рабочее и крестьянское население России.
Фразы, самые громкие, остаются фразами, а дела остаются делами.
Русскому крестьянину и русскому рабочему, даже русскому образованному человеку, прежде всего нужно было получить звание гражданина.
Нужно было ему внушить сознание, что он не раб, над которым издевается всякий, кому не лень, что у него есть права, которые он сам и всякий обязан оберегать.
Это и провозгласило, как все знают, Временное Правительство в первые дни своей деятельности.
Но “права человека и гражданина”, права, о которых целые столетия тосковала несчастная страна, остались только на бумаге.
На деле через несколько месяцев начали восстанавливать старое бесправие.
Большевистские декреты и многочисленные большевистские прокламации, засыпавшие всю Россию, были поняты и истолкованы населением, как призыв к захватам и грабежам.
“Бери, кто может и сколько может, потом поздно будет”.
Трудно описать азарт грабежа, охвативший всю Россию.
Солдаты с фронта тысячами устремились по домам с котомками захваченной добычи.
Бежали с возможной быстротой, чтобы не пропустить момента.
Высокие слова о солидарности, об общечеловеческих задачах и проч., которыми в изобилии наполняли большевики свои воззвания, никем, конечно, не были услышаны.
Народ убедился, что как прежде, так и теперь, нет права, а есть сила.
Кто возьмет, тот будет иметь.
И брали, ничем не стесняясь.

За грабежами пошли убийства, истязания.
О работе мало кто думал — да и зачем тяжелый труд, когда возможна легкая нажива.
В атмосфере взаимного ожесточения и гражданской войны погасли последние искры веры в возможность осуществления хотя бы призрачной правды на земле.
В маленьких городах и деревнях власть попадала в руки преступников и негодяев, прикрывавших свои волчьи аппетиты фразами о высоких задачах и призывавших к истреблению буржуев.
А в Петербурге и Москве, где все-таки наряду с проходимцами и негодяями были люди, искренне веровавшие во всемогущество слова, шли бесконечные разглагольствования на тему о грядущем рае.
Конечно, рай отодвигался все в более и более отдаленное грядущее.
В настоящем холод, голод, эпидемии и все возрастающая взаимная ненависть.
И уже не ненависть имущих к неимущим.
Голодающий рабочий ненавидит равно и “буржуя” и своего же товарища рабочего, который умел или которому посчастливилось добыть лишний кусок хлеба или вязанку дров для голодной и холодной семьи.
Но с особенной силой сказалась вражда между городом и деревней.
Деревня “окопалась” — и наотрез отказывалась хоть что-нибудь давать изголодавшемуся городу.

Рабоче-крестьянское правительство из сил выбивалось, чтобы найти хоть какой-нибудь modus vivendi для крестьян и рабочих.
Чтобы добыть у мужиков хлеб, приходилось отправлять в деревню карательные военные экспедиции, которые зачастую возвращались обратно не только с пустыми руками, но и не досчитываясь половины, а то и трех четвертей своих участников.
Кто следил хотя бы только за большевистскими газетами, тот знает, что большевики никогда, в сущности, не владели Россией.
Им были подчинены большие города, население которых, напуганное кровавыми расправами, более или менее безропотно сносило свою участь.
Но деревня, т.е. девять десятых России, никогда не была во власти большевиков.
Она жила своею жизнью, изо дня в день конечно, — но без всякого центрального начальства.
До какой степени правительство большевиков не владело деревней — об этом лучше всего свидетельствуют статьи, которые печатал в киевских газетах украинский комиссар по продовольствию Шлихтер, человек очень преданный коммунистическим идеям, хотя, нужно признаться, тоже очень тупой и бездарный человек.
Статьи его — большие и чрезвычайно обстоятельные — в течение двух месяцев появлялись чуть ли не через день в местных изданиях.
И он не писал, а вопил не своим голосом.
И все об одном. “Деревня хлеба не дает, не дает и дров, и сала — ничего не дает.
Рабочие, если не хотите голодать и мерзнуть, вооружайтесь и идите войной на деревню.
Иначе никаким способом ничего не получите”.
Если бы кто-нибудь другой так говорил — его можно было бы заподозрить в провокаторстве.
Но Шлихтер вне всяких подозрений.
Казак по происхождению, несмотря на свою немецкую фамилию, он только не умел скрывать своих истинных чувств и мыслей.
Что на уме — то и на языке.
Я думаю, что если бы его товарищи были так же откровенны, то давно стало бы очевидным, что рабоче-крестьянское правительство не умело расположить к себе ни рабочих, ни крестьян.
И что коммунистические идеи, каковы бы они сами по себе ни были, встречают менее всего сочувствия в “широких массах” населения.
Старая буржуазия, правда, не умела защищаться и разбита.
Но буржуазия не только не умерла, повторяю, в России, но окрепла и расплодилась, как никогда.
Вместе с тем, большевистские приемы “охраны” интересов, столь знакомые и родные русской душе — лишний раз показали, что люди, боявшиеся так, что Россию ждет то мещанское счастье, которым наслаждалась до войны Европа, что русским людям суждено на земле еще узреть царство Божие, мучались и тревожились совершенно напрасно.
Сейчас уже идут из России вести о том, что там заводится трудовая повинность, десяти и двенадцатичасовой рабочий день, устанавливается сдельная плата, военный надзор за рабочими и пр.
Вполне естественно!
Рабочий не хочет давать свой труд, крестьянин свой хлеб.
А хлеба нужно много, труд должен быть каторжный.
Ясно, что выход один: с одной стороны, должны быть неработающие, привилегированные классы, заставляющие других строгими беспощадными мерами сверх сил работать, а с другой стороны — непривилегированные, бесправные люди, которые, не щадя здоровья и жизни даже, должны нести свой труд и свое имущество на пользу “целого”.
Конечно, принуждать к труду может только тот, кто сам не работает.
И к голоду принуждать только тот, кто сам сыт.

Иначе — возврат к старому бесправию и к старой, так хорошо знакомой нищете.
Или, как в сказке сказано, к разбитому корыту.
Вот что принес большевизм, так много обещавший рабочим и крестьянам.
О том, что он принес России — не стану говорить.
Все знают.
Но у “идейных” большевиков есть еще один последний аргумент.
“Да”, говорят они, “русским мужикам и рабочим мы ничего не могли дать и Россию разрушили.
Но иначе и быть не могло.
Россия слишком отсталая страна, русские слишком некультурны, чтобы воспринять наши идеи.
Но не в России и в русских дело.
Наша задача — шире.
Нам нужно “взорвать” Запад, уничтожить мещанство Европы и Америки.
И мы будем до тех пор поддерживать пожар в России, пока пламя не перенесется к нашим соседям, а от них не распространится по всему миру.
Вот в чем высшая наша задача, вот наша последняя заветная мечта.
Мы дадим Европе идеи — Европа даст нам свою “технику”, свою умелость, организационный дар и т.д.

Это ultima ratio большевиков.
Какая ему цена?

Читать дальше.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments