Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Позиция Ленина

«‘Юбилейная речь’
к 100-летию выхода в свет работы
‘Материализм и эмпириокритицизм’»


ленин-капри

Содержание

Одним из обертонов выступлений на проведенной замечательным философом Д. Джохадзе конференции, посвященной выходу в свет работы В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» и оказалась мысль об отсутствии настоящего анализа содержания этой исторически значимой философской монографии.
В реальности мы могли бы лишь углубить подобную оценку, отметив, что, несмотря на свое масштабное и повсеместное распространение, работа Ленина так и продолжает оставаться фактически непрочитанной.

Отсюда мы своим намерением и понимаем не попытку собственно прочтения, но лишь помощи нашему читателю в чтении данной работы, столь многоплановой во множестве отличающих ее аспектов и нюансов, что читательское выделение одного положения фактически закрывает читателю другие органично дополняющие ее виды и планы, реально нераздельные в качестве взаимосвязанных видов и планов.
Если, например, мы определим смысл «Материализма и эмпириокритицизма» только как философского осмысления «кризиса естествознания», тогда забудем о таком его аспекте как выраженная в данной работе идея целостности и непротиворечивости марксистской философии в роли философской концепции.

Истинный марксист, мы позволим себе следующее предположение, обязан назвать наше осмысление и прочтение «Материализма и эмпириокритицизма» позитивистским.
Мы же понимаем наше прочтение данной работы следующим как принципам традиционной античной философии в ее современном понимании, представленным, например, Б. Смитом, самим Д. Джохадзе или П. Гайденко,
так и, в частности, следующим еще и принципам того рода философии языка, для которой и собственно предмет «язык» определен на положении структуры информационно-коммуникативной среды, и, наконец, разделяющим и принципы философии исторического прогресса культуры в духе М. Вебера или, в особенности, Ф. Броделя.

Корпус текста

1. Этимология имени «марксизм»

Внимательному читателю «Материализма и эмпириокритицизма» непростителен отказ от некоего невольного предположения.
Речь идет о правомерности закрепления за защищаемой в работе философией именно названия «марксизм».
Дело в том, что создателем или, лучше сказать, «исполнителем» марксистской философии К. Маркс, если следовать ленинскому цитированию, никоим образом не является.
Мы, если не углубляться в данный предмет, нашли в работе не более 5-ти развернутых цитат К. Маркса, когда содержащееся в тексте ленинского труда цитирование работ Ф. Энгельса исчисляется десятками, если не более.
Да и источниками приведенных высказываний К. Маркса служит больше эпистолярное наследие, но не прижизненные публикации; когда Ф. Энгельс представлен полным спектром его философских работ, начиная «Анти-Дюрингом» и завершая «Происхождением семьи».
Да и критериальное в отличающем В.И. Ленину видении понимание собственно существа «взгляда философского материализма» извлекается им именно из высказываний Ф. Энгельса, но отнюдь не К. Маркса.
Как не являйся К. Маркс «вдохновителем» или «приверженцем» определяемых под флагом «философского марксизма» воззрений, собственно составляющие корпус данного философского учения концепции формулирует именно Ф. Энгельс, и «марксистское» видение мира и оказывается созданным именно Энгельсом видением мира.
И «читая Ленина» следует не забывать о «чтении Энгельса», хотя, на наш взгляд, следует отдать должное Ленину в педантичности его «чтения Энгельса».

2. Невротизм речи

Для культурного и, возможно, «не пролетарского» читателя Ленина просто не может быть не заметен грубовато-прямолинейный и несколько эмоционально обостренный его характер речи.
Не только склонность к употреблению кличек и обидных эпитетов, но и выбор в отношении оппонентов неделикатных форм измеримости, а именно столь пряморечных как «ошибающийся», «заблуждающийся», «прислужник» свидетельствуют о реальном либо разыгрываемом эмоциональном накале повествования.
Авторская речь не строится у Ленина в форме именно «умно-проницаемого» изображения заблуждений оппонента, создаваемого посредством приема «деликатного наложения» штриха, но прибегает к прямым, обидным и категорическим оценкам.
Сама построенная как фактическая дискуссия книга и написана в стилистике устной полемики, для которой существенна быстрота подачи реплики и полемическое остроумие (пусть не всем кажущееся таковым) возражений.
Более того, известна и история о некоторых исключениях из оригинального текста (на чем настояла А.И. Ульянова), в которых некая аналогия, допускающая подбор для нее и отвечающих культурной норме средств выражения, нарочито употребляла именно грубую ассоциацию.
Сам автор (верная оценка здесь невозможна без привлечения опыта психоневрологии) либо действительно пребывал в ситуации литературно свидетельствуемой ажитации, либо прибегал к ее нарочитой имитации, что позволяет заняться предположениями о смысле подобной стилистики.
Скорее всего, вне связи с реальной психологией, Ленин преследовал цель достижения несовместимости формируемого им понимания со строящимся в любом другом стилистическом ключе философским дискурсом; это как бы речевое отделение марксизма в частности от философии вообще.
Во всяком случае, нам не свойственно думать, что подобный прием в значении литературной манеры автора следует понимать случайным.
Работа написана так, что продолжение ее обсуждения посредством философской дискуссии фактически с позиций следования подобным принципам позволяет понимание подобного обсуждения именно недопустимым.

3. Банальный характер основной структуры смысла

Положим, с В.И. Лениным случилась бы ситуация открывшегося ему разочарования в используемой невротически-обостренной стилистике, и он прибегнул бы к услугам философски компетентного литературного обработчика ради пересказа по существу все тех же идей, но уже в спокойно-повествовательной манере изложения.
Фабульная составляющая подобного пересказа видится нам… в существенной мере банальной: существует некое присущее определенному социальному течению мировоззрение «марксизм», определяемое в своих фундаментальных основах некоторым корпусом текстов (и, конечно же, всеми включаемыми в подобный корпус источниками, в том числе и опытом развития естествознания).
И именно из подобных фундаментальных основ не желают, по странной причине, исходить некоторые авторы, анонсирующие себя в сфере публичной коммуникации на положении, тем не менее, адептов именно данного мировоззрения.
И тогда его работа, фактически, в подобном смысле и оказывается отнюдь даже не последовательным изложением некоего особого казуса, в котором одно заблуждение так или иначе обуславливает следующее, но предстает своего рода порядковым перечислением формально различных, но похожих друг на друга заблуждений, реализуемых не более чем всякий раз на специфическом материале.
При этом формулируются и (в основном и ценимые последующими читателями) некоторые и собственно философские представления, не приобретая, однако, упорядочения посредством желательного систематического изложения.
Отсюда и понятно, что в смысле фабульного построения данную масштабную ленинскую работу фактически и отличает структура именно сборника критических новелл.

4. Юридизм мышления

Подбор аргументации и приведение свидетельств в ленинском тексте также строятся своим специфическим образом.
Ключевым оператором его системы рассуждений оказываются не обобщенные формы систем идей, мышления, предмета интересов, но такая конкретная форма как фраза.
Анализируемый Лениным автор представляется им именно высказавшим фразу, иногда размерами до абзаца, по своему содержанию или наличию концепта совпадающую с фразой другого автора, чье мировоззрение допускает его понимание на положении «характерно окрашенного».
И одновременно та же фраза по признакам все того же содержимого определяется (посредством достаточно наглядного сравнения) как противоречащая некоторым положениям или оценкам главным образом марксистской литературы или представлениям естествоиспытателей.
И на подобном основании, вне собственно широкого контекста исследовательского «захвата» анализируемых авторов, точка зрения критикуемого автора именно и определяется как противоречащая принципам марксизма.
Причем подобная несовместимость, в отличие от принятых в науке правил вежливого тона, предполагающих отнесение недостатков именно к работе, но не к личности автора, именно здесь и распространяется на авторскую персоналию.
Подобного рода последовательность рассуждений не может быть понята иначе, нежели юридизм:
по обстоятельствам некоего деяния существует возможность выделения нечто «улик» (или, возможно, свидетельств), предъявляемых далее как «обвиняемому», так и в некотором отношении «суду» читателя. При этом, как и в действительном судебном расследовании, квалифицируется не работа автора, но его индивидуальность, вне тех, естественно, рамок, что философствование в некоторой мере нестрого в отличие от деяния, которое неизбежно состоялось, и, исходя из совершения которого, и появляется возможность квалификации самого совершившего поступок.
Для Ленина, таким образом, значима не модель как нечто, не всегда совершенное в отношении возможности выработки определенной познавательной проекции, но те или иные действия при синтезе подобной модели, вне того, насколько по отношению общего контекста подобного рода решения способны вообще получать ключевое значение.
Это никаким образом не научный, но именно такой подход к пониманию действительности, который и практикуется при установлении правовых квалификаций деяний.

5. Избыток просторечно-метафорической компоненты

Собственно «Материализм и эмпириокритицизм» и начинает тот фрагмент, что некие «писатели» «предприняли поход».
Если здесь совершенно не удовлетворительно научное «сосредоточились на» и речь идет именно об общественном явлении, то культурная норма даже и в то время требовала употребления оборота «начали кампанию».
Да и само понимание философствующих в статусе именно «писателей» также выражает собой некоторый оттенок принижения.
Достаточно открыть практически любую страницу, и она запестрит оборотами, подобными «не имеет понятия» или «напускающие на себя вид», уменьшительными по типу «страничка» и «книжечка», метафорами «трубить», «протаскивать» или «раздирать на себе ризы своя», указаний на «святое право интеллигентов» или ссылок на «компанию доцентов» и т.п.
К чести Ленина следует сказать, что отчасти это не его личные находки, но воспроизводство и влияние традиционно грубоватого юмора обильно им цитируемых немецких первоисточников.
Нам также сложно здесь удержаться от метафоры, не обратив внимания, что в подобном изложении философская дискуссия вместо сопоставления аргументов приобретает аромат перепалки, где в данном случае пусть и не первостепенен, но и не так уж и немаловажен аспект остроумия аргумента. Воспользовавшись выражением Ленина, мы отметим, что ему здесь важен не аспект достаточности его моделей, а то обстоятельство, что вербальные конструкты одного текста «сходились бы» с конструкциями другого.
Опять же, Ленину важна именно идентичность текста и (в меньшей степени) идентичность системы понятий, но никак не диверсификация и расширение моделирующего ресурса описывающей системы (или – практики).
Ленин – не философ понимающего наблюдения, для которого не столь существенна буквальность конструкций, но именно философ вербальной нормы и речевой стандартизации способа высказывания;
он в некотором смысле не догматик принципа (быть может, подобный догматизм он не признает лишь на словах), но догматик вербальных практик.
И подобное отношение в нем, как ни странно, целостно: для него способности «защитить слово» и «разить словом» – две стороны единого искусства.
Философия, в его понимании, не есть нечто моделирующее, но есть нечто вводящее вербальный норматив, так, объявляя себя «материалистом», Ленин забывает о необходимости проникать и критически осмысливать самое себя, что, по существу, и обращается почвой, на которой и зреет его фактический «лингвоцентризм».
Этим самым он отсекает для себя возможность участия в какой бы то ни было строящейся в форме свободного диспута философской дискуссии.
Ленин этим как бы обнаруживает себя не наследником философии с ее относительно независимыми от способов и средств выражения концептами, но наследником еще более древней традиции «сакральности слова».
И подобная сакральность только подчеркивает его любовь к просторечному «словечку»…

Корпус философских представлений

1. Абсолютизация материального как "вытесняющего" в себе
структурную составляющую

Сколько бы и как ни говорил бы Ленин в своей работе «Материализм и эмпириокритицизм» о материи, сама его работа никоим образом не обнаруживает свидетельств размышлений над проблемой возможной собственной сложности подобной философской нормы; в данной работе тривиально отсутствуют относящиеся к подобной тематике высказывания.
С другой стороны, характерно то, как именно автор предпочитает прилагать данную норму: «материя» и прилагается им именно в форме единого универсального вездесущего критерия.
В то же время «структурный формат» отношений материального мира вряд ли куда-либо исчезает именно в силу его непризнания Лениным, присутствуя в таких «не последних» материальных проявлениях как структурность химической связи (изомеры, озон), частотная специфика распространения волн, условия плотности механических материалов и рациональная конфигурация тел сопротивления в виде, например, пространственных решеток.
Само собой классическим образцом подобного рода примеров следует понимать несходство алмаза и графита при полном взаимном соответствии их «материального» содержания.
Контур же ленинского суждения о «материальном» не допускает даже предположения о возможности исследования подобной сущности на предмет осознания воплощения в материальном других условий или вторжения в материальное стороннего нормирования.
Насколько, на деле, материальное показательно в смысле «начала» специфической характеристики и насколько оно достаточно в отношении отличающей его финальности?
Или, что вполне возможно, материальное, несмотря на его принципиальную значимость, при этом не исключает и собственной диссоциации на некие другие начала?
Что может означать введение в ту или иную модель фундаментальной специфики «материальность» и что введение подобной специфики уже означать никак не может?
Допустимость, по материалам работы Ленина, рассуждения о подобных предметах исключительно лишь в аспекте «загадки» и указывает на то, что в само рассуждение о материальном Ленин входит отнюдь не со стороны естествознания.
Но он входит в данное рассуждение со стороны наличия дискуссии, в которой принявшие сторону естествознания публицисты защищали данную сферу познания от нападок со стороны противников исследования мира, в частности, религии.
Отсюда важно понимать, что «материальное» у Ленина представлено именно с некоей достаточно условной стороны, фактически определяясь им как того рода «мера», потребность в чем испытывают отнюдь не сами оперирующие с материальным пионеры познания.
«Материальное» у Ленина представляет собой и субъект, и орудие защиты права самого подобного понятия на обладание «правами действительного», в чём ему и отказывают солипсизм и близкие последнему воззрения.
Действительную же сложность онтологической позиции материального и проблему наличия или отсутствия в нем, именно в самом условии «материальное», внутренней организации Ленин никоим образом не затрагивает.

2. Игнорирование языка как ограниченного корпусом
своих наличных средств

Частое использование в «Материализме и эмпириокритицизме», например, понятий «путаник» и «сумбур» заставляет задуматься об отношении Ленина к выразительным возможностям языка.
Осознание и истолкование некоторого высказывания как «путаного» возможно лишь в случае, когда уже элементами самого подобного высказывания определяются те семантические и, соответственно, грамматические элементы, за которыми предполагается именно наличие удостоверяемого формального смысла.
В то же время сложно понять, осознавал ли Ленин, например, свойственную тем же метафорам, таким как уже упомянутое «протаскивать», специфику их отнюдь не конечной определенности в некотором конкретном значении?
Порядок осознания Лениным в выносимых оценках языковых конструкций на положении «финальных» именно и свидетельствует о квалификации им вербальной практики непосредственно в качестве практики формального определения смыслов.
То есть, как это можно предполагать в отношении своего рода «подсознания» ленинского мышления, язык исключает включение в него нечеткого, ускользающего и «не созревшего».
Или, другими словами, выраженное словом представляет собой для Ленина выраженное на положении некоего «вердикта»; если Э. Мах употребляет словечко «элементы», то именно своего рода «внезнаковость» данного понятия и подрывает ценность создаваемой Махом конструкции.
Давая свои оценки, Ленин фактически не отдает себе отчета, что достигаемая посредством метафоры «окрашенность», как и в случае рычага, давая выигрыш в одном, обуславливает проигрыш в другом, в собственно предметности самой подобной оценки.
Для Ленина язык бесконечно глубок и эластичен, но уже для нас точно также несомненна и наивность подобного ожидания, вербальное означение, если уж использовать его для выделения обладающего более или менее строгими очертаниями смысла, нуждается в многократном дублировании или описательном параллелизме, лишь в силу чего вербальное представление и получает возможность обеспечить надежность доносимого с его помощью отождествления.
В ленинском же понимании слова – это не более чем словарно определенные элементы комбинаций, с которыми можно оперировать так же, как и в арифметических операциях с числами, причем не со всеми, но скорее именно с рациональными числами.
И поэтому Ленин еще и не предполагает появление читателя способного иронизировать над присущим ему злоупотреблением просторечием.
Ленин в своем тексте выступает не создателем осторожных «осмотрительных» формулировок, но проявляет себя грубоватым «рабом языка», оказываясь своего рода идолопоклонником определенных вербальных форм, обретающих для него фактически некое «сакральное» значение.
И именно это и позволяет понять, что для него банальным образом немыслима передача понимания посредством описания, но позволительна лишь посредством брутально вербализующего прямого означения.
Отсюда для Ленина понятия непомерно абсолютны, никогда не наделены статусом исторического итога развития языка; он как бы не думает о несомненно характерной языку в части передачи смысла девиантности, когда передаваемое одним (национальным) языком не передаваемо другим.
Он, реально, обращает себя в раба вербального инструментария, но не в хозяина вербальных возможностей.

Tags: Ленин, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment