Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Индивидуация и массовое потребление


image24824
Жизнь сознания состоит в такой композиции первичных ретенций, отфильтрованных вторичными ретенциями, с учетом того, что связи между первичными и вторичными ретенциями, в свою очередь, определяются третичными ретенциями: это объекты поддержания памяти, мнемотехники, которые делают возможной регистрацию следов – особенно те фото, аудио, синема, видео и цифровые технологии, которые формируют технологическую инфраструктуру общества контроля в гипер-индустриальную эпоху.

Третичные ретенции -  это такие вещи, которые поддерживают доступ каждой коллективной и психической индивидуации к до-индивидуальным фондам.
Существуя во всех человеческих обществах, они определяют индивидуацию как символическое совместное использование, которое становится возможным благодаря экстернализации индивидуального опыта в следах, отпечатках.
Становясь индустриальными, третичные ретенции формируют технологии управления, которые фундаментально меняют символический обмен.
Основываясь на оппозиции производителей и потребителей, они делают возможной гипер-синхронизацию времени отдельных сознаний.
Отдельные сознания нарастающим образом связываются воедино схожими вторичными ретенциями и склоняются к выбору одинаковых первичных ретенций, и всё сливается воедино.
Теперь эти сознания замечают, что им больше нечего  сказать друг другу и их взаимные встречи сходят на нет.

Смотрите, как они возвращаются к себе, в своё одиночество, усаживаясь напротив экранов, где они всё меньше своего времени могут посвятить досугу – времени свободному от всякого принуждения.
Символическое страдание ведет к разрушению нарциссизма, к  политическому и экономическому смятению.
До того, как стать патологией, нарциссизм обусловливает душу (
psyche), желание и сингулярность.
Однако, если маркетинг отныне не только гарантирует промышленное воспроизводство, но также управляет производством, восстановлением, диверсификацией и сегментацией потребностей потребителя, тогда он есть  энергия существования, обеспечивающая функционирование системы, суммарный эффект желания производителей, с одной стороны,  и, с другой -  желания потребителей.
В этом случае работа, подобно потреблению, репрезентирует захваченное и канализированное либидо.
Работа обычно является и сублимацией и принципом реальности.
Однако промышленно специализированный труд доставляет всё меньше сублимационного, нарциссического удовлетворения и потребитель, чьё либидо захвачено,  находит всё меньше и меньше удовольствия в потреблении: он слабеет, парализованный принуждением повторения.
Существенно, что желание понимается Стиглером во фрейдовском смысле, как либидо, эрос, - но при этом отграничивается и даже противопоставляется инстинкту, влечению, страсти.

В «обществах модуляции», которые и есть общества контроля, цель состоит в формировании времени «сознания» и «без-сознания» тел и душ через аудиовизуальные и цифровые технологии эстезиса (aisthesis).
В гипер-индустриальную эпоху эстетика как измерение символического, которое одновременно становится оружием и театром экономической войны, заменяет сенсорный опыт социальной или психической индивидуальности заботой со стороны гипер-массы.
Гипер-синхронизация ведет к потере индивидуации через гомогенизацию индивидуального прошлого при разрушении первичного нарциссизма и процесса коллективной и психической индивидуации.
Что прежде позволяло отличать Я от МЫ теперь деградирует к символической невнятности аморфного НЕКТО.

Не все в равной степени уязвимы для контроля.
В этом отношении мы переживаем эстетический разрыв, МЫ как бы раздваиваемся.
Но мы все, а в большей степени наши дети, обречены на эту печальную участь – если ничего не совершить для её преодоления.
Двадцатый век оптимизировал условия и формы производства и потребления где инженерные расчеты и информационные технологии служат управлению промышленностью и инвестициями, и техника коммуникаций обеспечивает контроль за потреблением и социальным поведением, включая поведение политическое.

Сегодня эти две сферы интегрировались.
В наши дни великий обман является вовсе не обществом «досуга», а «персонализацией» индивидуальных потребностей.
Феликс Гваттари говорил о производстве «отделённостей», т.е. обособлении сингулярностей, через их подчинение технологиям познания.
В ходе идентификации пользователей (их профилирования) и посредством других методов управления эти когнитивные технологии обеспечивают поддержание в нужной кондиции, вызывая к памяти собаку Павлова и прозрения Фрейда.
К примеру, сервисы, побуждающие читателей одной книги к покупке других книг, приоретенных читателями первой.
Или те поисковики Интернета, которые продвигают наиболее популярные ссылки, т.о. одновременно повышая их популярность и устанавливая предельно изощренную форму рейтинга.
Сегодня одинаковые цифровые устройства посредством одинаковых норм и правил управляют производственными процессами программируемых машин на гибких производствах с дистанционным управлением, промышленные роботы в значительной степени становятся мнемотехнологией производства.
А включенные в службу маркетинга они также организуют потребление.

В противоположность тому, на что надеялся Беньямин, это стало не распространением массового нарциссизма, а скорее массовым разрушением коллективного и индивидуального нарциссизма через учреждение гипер-масс.
Скажем прямо – это ликвидация исключения, т.е. всеобщее становление стадом, вызванное искоренением первичного нарциссизма.
Индустриальные темпоральные объекты заменяют коллективное воображение и личные истории, связанные вместе в коллективном и индивидуальном процессе индивидуации с массовыми стандартами, которые стремятся сократить  сингулярность индивидуальных практик и их особенный, самобытный характер.
Однако, исключение - это правило, но правило, которое не может быть сформулировано: оно существует лишь в событии иррегулярности.
Т.е. оно не может быть формализовано или представлено средствами стандартного описания как единое правило по умолчанию для всех ситуаций, где себя проявляет случайность.

Поэтому долгое время оно находилось в компетенции Бога, который устанавливал невероятное, делая его правилом несравнимости сингулярностей.
Однако, последние делаются сравнимыми и упорядоченными в маркетинге, будучи преобразованы в пустые особенности, регулируемые через гипер-сегментированный, гипер-обобщенный захват либидинальной энергии.
Это есть анти-либидинальная экономия: ведь только то желаемо, что сингулярно, и таким образом исключительно.
Я желаю только того, что представляется особенным для меня.
Нет желания к банальности, но принуждение к повторению ведет к банальности: душа (
psyche) учреждается Эросом и танатосом, двумя тенденциями, которые неутомимо сочетаются друг с другом.
Культур-индустрия и маркетинг стремятся к формированию желания потребления, но в действительности они усиливают влечение к смерти, когда включают и задействуют принудительный феномен повторения.
Таким образом, разрушается влечение к жизни.
А поскольку желание существенно для потребления, этот процесс становится само-деструктивным, или, как сказал бы Жак Деррида, ауто-иммунным.
Я могу желать чего-то сингулярного, только если это нечто является зеркальным отражением той сингулярности, которой являюсь я сам, о которой еще не ведаю и которую эта вещь мне откроет.
Но поскольку капиталу необходимо гипер-обобщить поведение масс, в силу своей природы он стремится гипер-усреднить желания и превратить людей в стадо.
Еще Ницше заявлял, что промышленная демократия может произвести лишь стадное общество.

Это действительная апория промышленной политической экономии, поскольку подчинение проекций «желания исключительного» власти экранов вызывает преобладающую танатологическую, т.е. энтропийную тенденцию.
Танатос является подчинением порядку разрушения порядка.
Подобно нирване Танатос стремится всё уравнять:  это тенденция к отрицанию всякого исключения – последнего существа, которое желает желаний.
За исключение необходимо бороться.

ВОПРОС СИНГУЛЯРНОСТИ

Очевидно, что Стиглер связывает разрешение проблем гипер-индустриального общества с работой желания, возвращением на своё место либидинальной экономии, которая одна через индивидуацию может открыть для сингулярности доступ к неведомому, исключительному, доступ к самому себе. 
Ситуация замешательства, на фоне которой происходит разрушение либидо, носит политический характер.
До тех пор пока политические лидеры участвуют в маркетинговых технологиях, становясь разновидностью продуктов на прилавке, избиратели будут испытывать к ним такое же отвращение, как и прочим товарам.
Но, может, наступает время, когда граждане и их представители пробуждаются?
Вопрос сингулярности становится решающим, и в будущем уже не будет политики, которая не является также политикой сингулярностей – иначе восторжествуе предельный национализм и фанатизм всех сортов.
Как может производиться желание в гипер-индустриальном обществе завтрашнего дня?
Как заранее избежать разгула насилия?
Сами политики должны стать примерами производства желания.
Желание, как основа либидинальной экономии, ищет понятийной завершенности и понятности, чтобы стать силой, метафорически связывающей сингулярные само-сознания в обществе будущего.
Аристотель определяет отношения между гражданами термином Philia.
Не это ли в чистом виде заботливо выращиваемый плод либидинальной экономии?


Philia - обозначает не только «дружбу», но и «дружественность», «расположение», «притяжение», «влечение», «любовь».

Сергей Адащик




Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 9 comments