sedoia (sedoia) wrote in m_introduction,
sedoia
sedoia
m_introduction

Categories:

Два письма Лифшица.

Недавно были опубликованы письма Мих. Лифшица к М.Г. Михайлову.
Проблемы, затронутые в двух из них, живо, кажется, представляют, и пожалуй, главную, не решенную удовлетворительным образом, проблему в жизни позднего Советского Союза. Значение идеологии для функционирования реально существовавшего народного хозяйства развитого социализма.

Лифшиц пишет своему адресату: «Все это – материальные потребности или семейные, или «престижные. Они могут быть сколь угодно утонченными, изысканными, и это все же будет связано с духовным подъемом людей, поскольку требует честной борьбы за повышение своего статуса в обществе, а не погони за тем, чтобы такое своровать и выпить – сегодня, а завтра пусть будет все, что угодно. Такое «потребительское общество», как я нарисовал Вам, было бы и будет громадным шагом к коммунизму, а нравственные требования ограничить свои ненасытные потребности до необходимого уровня – это «усладительные речи», не более. Да и где у Вас мера того, что действительно необходимо и что является изощренным?» (1,198-199).
Письмо датируется июнем 1979 года.
Речь идет о неверности «противопоставления духовных занятий - стремлению удовлетворить свои материальные потребности более утонченным способом», как требовании «аскетической морали».


И в следующем письме тому же адресату в то же летом: «Если бы удалось жажду лучшего потребления сделать стимулом честного труда – вот это и был бы шаг к коммунизму» (1,200-201).

За этими мыслями не просто стояло определенное понимание проблем реального социализма, и не просто традиция, имеющая свой мировой и российский контекст – споров о том, что важней, чем жив человек, но и понимание безвыходности этого «боя в темноте», «проигранного боя», как писал в другом месте Михаил Лифшиц.
Писалось, кстати, в год трагической смерти Э.В. Ильенкова, в какой-то мере год, подведший черту под надеждами на возрождение народного движения к социальному творчеству, к овладению теми достижениями культуры, что составляли гордость советской страны.

К этому времени оформился, стал своего рода социальной константой разрыв - и между словом и делом, между народом и идеей, и между идеей и теми, кто эту идею выражал, часто лишь по «долгу профессии».
Совершенно трагическим стало и положении дел в философии, в этой сердцевине марксистской идеологии: так Михаил Лифшиц в предисловии к сборнику свих статей уже сравнивал себя с дикобразом на шоссе, а статьи как раз и посвящались преобладавшему течению в советской академической мысли, представителям школы «чего изволите?», этим кудесникам бездумных пересказов и сервильности вроде Гулыги или Кагана.

В том же смысле писал и Эвальд Ильенков, например, в своем (вероятно, так и не отправленном) письме в ЦК КПСС «О положении в философии»: «Если факультет и далее будет формировать у студентов такие воззрения на философию, то можно сказать уверенно: через 10-15 лет у нас в стране вообще не останется людей, занимающихся философией в ее марксовско-ленинском понимании» (3,386).

Что в таком случае оставалось?
Что в советском обществе оставалось на стороне исторического добра, на стороне гуманистического разрешения проблем и тупиков истории?
Ведь сам импульс, создавший первое в мире социалистическое государство, вроде бы затухал, а когда затух, то на его месте настала темнота едва ли не одна из самых безысходных на земле.
Оставалась идеология, формальная, омертвевшая и все равно притягательная, недаром начало горбаческих реформ было связано со словесным возвратом к ленинским нормам и идеалам.
А с другой стороны совершился великий отказ народа от аскезы, от жизни по идеи, со вторичностью всего остального, со вторичностью потребления, при одновременном омертвении экономики (речь не о застое, как раз известная работа Кара-Мурзы и Глазьева (5) демонстрирует наглядно достижения 80-х годов!), но БАМ 70-х это не освоение Сибири 30-х, как и «длинный рубль» не замена энтузиазму людей, открывавших для себя новый мир, - жизнь продолжалась больше по инерции, а силы, которым мешала и идеология и социалистический характер собственности, вполне окрепли, и даже институализировались (об этом много и со знанием дела пишет, знавший изнутри всю эту управленческую кухню Михаил Полторанин, интересно, что он вообще не видит в конце 80-х годов сил во власти, ориентированных на социализм(6)).

Адресат Лифшица видел выход в попытке морального воздействия на жизнь и массы.
Мысль не нова, отчасти она сказалась в период военного коммунизма, некоторое время на Кубе пытались ее утвердить, но для Михаила Лифшица этот ход мысли представлялся сугубо порочным.
И тут есть совпадение с мыслью Э.В. Ильенкова, высказанной тоже в частном письме: Видимо, иного противовеса формализму, возомнившего себя раньше времени реальностью, кроме открытого признания прав товарно-денежных отношений нет. (3,259)

И у Лифшица и у Ильенкова речь идет о признании прав материальной заинтересованности, необходимости развития до нормального состояния производственных отношений, дабы не плодились фикции, мнимые и никого не трогающие фразы, прикрывающие незнание и отсутствие реальной почвы для разумного понимания реального положения дел.
Все это действительно очень близко по смыслу последним ленинским статьям, с их требованиями дела и нормальной работы, обучения норме и обучения культуре.

Могло ли это сработать?
Думается, что нет, как невозможен был на территории СССР вариант развития, сходный, например, с китайским государственным капитализмом.
Почему?
Потому что даже в рассказах Шаламова чувствуется гордость за свой страшный подвиг, в том числе и за свой трудовой подвиг - чего, разумеется, нет и в помине у «придурка» Солженицына.
Литературные примеры можно продолжить, и характерно, что в высших достижениях честной советской литературы труд является подвигом, в том числе и у такого писателя, как Платонов, как известно писатель был близок кругу «Литературного критика».
Что в этой связи значит «Че-че-о», эти губернские очерки с противопоставлением едущих на отдых служащих и трудовых людей Воронежа.
Или весь пафос «Чевенгура», разве не состоит в преодолении невозможного, в подвиге-потребности здесь и сейчас произвести коммунизм?
Или «Котлован», эта своеобразная мифотворческая поправка к узкоколейке Корчагина?

С другой стороны не избежать сопоставления этого подвига и того уравнительного, не различающего равенства, требование которого выходило из мелкобуржуазной стихии, которая как о том писал Мих. Лифшиц, и с чем нельзя не согласиться, породила, в том числе, и самые отрицательные явления советской жизни – террор, жесточайшую коллективизацию и разрыв «верхов» с «низами»: Кто были люди, творившие «ликвидацию» и «коллективизацию»?
Не крестьянские ли дети в гимнастерках м и кожаных куртках, поддержавшие Сталина против партийного боярства и обрушившиеся сверху на своих? (2,104)

Но сложность вопроса заключается и в том, что такое эта мелко-буржуазность, и какие качества в ней имели важное значение для революционного переворота, для всего общественного движения и развития?
Есть известная позиция по этому вопросу, когда мелко-буржуазное сознание связывают с определенным общественным местом, с определенной неустойчивостью этого промежуточного положения в общественном положении, и в общественной идеологии.
Но это же положение имеет своим следствием и промежуточность в развитии, склонность к мыслительной узости, неразвитость.
Известно, что революционные партии, особенно в своем руководстве, имели разночинное большинство, зачастую обладавшее весомым теоретическим багажом, но та же разночинность в более массовом варианте, не опосредованная теоретическими штудиями и знанием мировой жизни зачастую приводила к упрощенности, к своего рода примитивизму понимания.
Когда же этот материал встретился с волной поднимающейся народной жизни, то дал в результате не только расширился, но и увеличил упрощенность миропонимания, дал целый ряд представлений о должном, совершил своего рода переворот истины и ее социальных значений.

Так у Мих. Лифшица о Сталине сказано: Он сумел опереться на силу уравнительности, но уже не в ленинском смысле, а в гораздо более страшном… (2,32).
И это во многом была именно моральная сила, - ограниченное, иногда заведомо перевернутое – но чувство справедливости.

Одна и та же в формальном своем значении идея, вступив в соприкосновение с противоречивыми движениями исторического процесса, может политически оказаться и реакционной и наоборот – прогрессивной, хотя, разумеется, и это имеет свои границы.

Идея справедливости, одна из самых универсальных идей человеческого общества, но будучи понята абстрактно, может послужить и основой для самых черных дел, и для соответствующих им лозунгов.
Например, в творчестве Андрея Платонова – эта идея выступает как движитель, как потребность в гармонии и творчестве, как необходимость изменить и спасти свет, как условие счастливого понимания друг друга людьми.
Но у Платонова – труд опосредует, труд объединяет, в том числе и труд мысли. Взятая же на уровне знакомого лозунга, с подспудным, выходящим из прошлой жизни миропониманием она становится основой для абстрактной противоположности, как то зафиксировано в известной повести Булгакова, когда Шариков и Преображенский конкурируют, собственно, на одном поле, обращая исключительно к свей пользе слова и мысли большого мира: и тогда положительный выход невозможен.
В конце концов Шариков более-менее удачно научится изображать Преображенского, жить его жизнью и иметь его претензии.
Лифшиц как-то сказал, что настоящее равенство требует признания неравенства. Так, например, булгаковский Шариков не имеет способности признать Преображенского, но и для последнего Шариков только собака.
И эта ситуация во многом характерна для борьбы 20-30-х годов – с расстрелами и выездами в сторону Магадан, причем носящая характер обращения палачей в жертв.
У Мих. Лифшица в этой связи: Как мог кровавый топор не обрушиться на несчастного Косиора, если он сам допускал свободный разгул этого топора по отношению к украинскому крестьянству? Закон истории. (2,45)

Таким образом, живая идея равенства в ходе развития страны приобрела характер абстрактный, стала реальной опорой власти, однако при нарастающем расслоении и разрыве в уровне жизни, особенно между городом и деревней.
Но к последним десятилетиям советской жизни она утратила и почву под ногами, реальный слой населения – ее носителей, стала родом лозунга и частью пропаганды.
А посему и уповать на моральные лозунги было невозможно, невозможно в сколько-нибудь социалистическом смысле слова, о чем свидетельствует относительная легкость перехода от слов о социализме с человеческим лицом к словам о построении капитализма, от лозунгов большего равенства к лозунгу предопределенного неравенства.

У Лифшица очень важное, но в конце недописанной мысли: Мы понимаем, что принуждение и связанная с ним ложь, миф, культ и культы, духовная монополия и все прочее отсутствие гамбургского счета в нашей стране – все это результат стремления, нашего общего стремления к коммунизму, но… Ложь во спасение приводит к деградации (2,45-46).

Иначе говоря, в попытке отстоять неотменяемые (в идеальном смысле) завоевания истории невозможно было опереться на моральный фактор, это в лучшем случае породило бы партикулярное фанатическое движение, не имевшее за собой по причине своей идейной локальности никакой широкой народной основы.

Попытка же обратиться к материальным основам народной жизни, кажется, была обречена на провал тоже, но в реальности имелся и известный зазор для нее, отчасти сохранившийся до сих пор как неотменяемое достижение – нелегитимность капитала, откуда в принципе и невозможность «честного» развития капитализма.

То есть было условие, когда КПСС и государственный аппарат могли бы произвести реформы в сфере производства, видимо из этого исходил М.А. Лифшиц.
Сравните с его мыслью: Государственный капитализм является союзником социализма, если он развивается на основе подлинной народной демократии, но он может быть и путем к капитализму современного типа, если он отрывается от этой основы (2,47).

Однако демократия и капитализм не совместимы, конечно, это при наличии ряда исключений, контроль народа за властью невозможен, поскольку это был бы контроль за капиталом, что при капитализме в принципе не должно быть.
И еще более важное и отсутствующее условие – для изменения и развития производственных отношений в сторону их соответствия объективной логике социализма не было социальной базы собственно, тоже не было.
Говоря очень грубо – произошла конвертация власти в деньги, и изменение характера власти, переход к антинародной диктатуре.

В итоге – обе попытки к развитию реального социализма были обречены, бой был проигран, по выражению Мих. Лифшица: потому что лучшее не было достаточно хорошо. Однако совершенно реакционная пост-социалистическая реальность порождает лишь исторические недоразумения вроде РФ, и пускает в дело такой человеческий материал, что был бы плох и для нормального советского ПТУ.
В этом есть своя надежда – обреченность того, что наплодила смычка людей корыстных с безумными.
А также неотменяемость, реальное присутствие в жизни и истории тех достижений Октября, которые не смоет ни одна политико-экономическая волна, ни одно очередное преступление власти против народа, ни даже страшнейший исторический катаклизм, до которого, как говорят люди просвещенные и знающие, уже рукой подать.

В истории, в конце концов, остаются лишь достижения, и эти достижения имеют и свой вечный стержень – и это стержень человеческий дух, потенциал будущего, если это будущее не убьют.
И уже сейчас чувствуется как вдруг оживает и то, пусть и одностороннее, достижение советского времени в области морали, та из глубин истории идущая черта бескорыстия: У нас ужасно обстоит дело с заинтересованностью человека в чем бы то ни было, но это безразличие и хорошо. Оно, конечно, может обернуться страшным нигилизмом, но западного мещанства все же нет, нет закрепощения, привязывания веревочкой материального интереса. Все публично (2,31).

Рвутся самые грубые материальные связи, прорывается человеческая сторона – в жизни народа, прорывается то, что может стать основой и для очередных темных лет истории, но что при лучшем стечении обстоятельств может статься новым, настоящим открытием будущего.

И это отчасти определится идейной битвой, где «Главная опасность – обыватель, гороховое зерно, «авторитарная личность», из него и толпа» (2,61).

То есть при распаде материальных основ жизни народа, позитивный полюс истории может оказаться представлен родом морального движения, идеями под определенным знаменем – за которыми будут стоять живые интересы самых широких народных масс, возможно даже самая примитивная потребность выжить, что вовсе не означает ее большую удаленность от идей о человеческом достоинстве и человеческом развитии.
И уже тогда будет возможно решить, так и остававшуюся нерешенной главную моральную задачу Советского Союза - задачу равенства – слово, означающее справедливое отношение людей друг к другу, развитых и образованных людей.
Нерешенность ее, ее объективная неразрешимости в тогдашних исторических условий было тем преткновением, из-за которого и моральное и материальное стимулирование были обречены, а земля реального социализма стала частью захлестываемого кризисом капиталистического мира.

Как в свое время написал Лифшиц:…непременно вместе с массой и поскорее к ликвидации позорного неравенства с ней(115).
Условие, без которого все прочие, самые героические усилия носят лишь временный и условный исторический характер.

1. Лифшиц Мих. Письма, М, 2011.

2. Лифшиц Мих. Что такое классика?, М, 2004.

3. Ильенков Э.В. О положении с философией (письмо в ЦК КПСС)//Эвальд Васильевич Ильенков, М, 2009

4. Ильенков Э.В. Личность и творчество. М, 1999.

5. Глазьев С.Ю., Кара-Мурза С.Г., Батчиков С.А., Белая книга. Экономические реформы в России.1991-2011, М, 2003

6. Полторанин М.Н. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса, М, 2010.
Tags: Лифшиц, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 16 comments