Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Андрей Платонов. Река Потудань. Продолжение.


      Фирсов полежал дома после войны два дня, а потом поступил работать в мастерскую крестьянской мебели, где работал его отец.
Его зачислили плотником на подготовку материала, и расценок его был ниже, чем у отца, почти в два раза.


img_2951

Но Никита знал, что это временно, пока он не привыкнет к мастерству, а тогда его переведут в столяры и заработок станет лучше.
      Работать Никита никогда не отвыкал.
В Красной Армии тоже люди не одной войною занимались — на долгих постоях и в резервах красноармейцы рыли колодцы, ремонтировали избушки бедняков в деревнях и сажали кустарник в вершинах действующих оврагов, чтобы земля дальше не размывалась.
Война ведь пройдет, а жизнь останется, и о ней надо было заранее позаботиться.   


Через неделю Никита снова пошел в гости к Любе; он понес ей в подарок вареную рыбу и хлеб — свое второе блюдо от обеда в рабочей столовой.
      Люба спешила читать по книжке у окна, пользуясь тем, что еще не погасло солнце на небе; поэтому Никита некоторое время сидел в комнате у Любы молчаливо, ожидая ночной темноты.
Но вскоре сумрак сравнялся с тишиной на уездной улице, а Люба потерла свои глаза и закрыла учебную книгу.
      — Как поживаете? — тихо спросила Люба.
      — Мы с отцом живем, мы — ничего, — сказал Никита. 
      — Я вам там покушать принес, — вы съешьте, пожалуйста, — попросил он.
      — Я съем, спасибо, — произнесла Люба.
      — А спать не будете? — спросил Никита.
      — Не буду, — ответила Люба. 
      — Я же поужинаю сейчас, я буду сыта!
      Никита принес из сеней немного мелких дровишек и разжег железную печку, чтобы был свет для занятий.
Он сел на пол, открыл печную дверцу и клал щепки и худые короткие поленья в огонь, стараясь, чтоб тепла было поменьше, а света побольше.
Съев рыбу с хлебом, Люба тоже села на пол, против Никиты и около света из печки, и начала учить по книжке свою медицину.
      Она читала молча, однако изредка шептала что-то, улыбалась и записывала мелким, быстрым почерком несколько слов в блокнот — наверно, самые важные вещи.
А Никита только следил за правильным горением огня, и лишь время от времени — не часто — он смотрел в лицо Любы, но затем опять подолгу глядел на огонь, потому что боялся надоесть Любе своим взглядом.
Так время шло, и Никита думал с печалью, что скоро оно пройдет совсем и ему настанет пора уходить домой.
      В полночь, когда пробили часы на колокольне, Никита спросил у Любы, отчего не пришла ее подруга, по имени Женя.
      — А у нее тиф повторился, она, наверное, умрет, — ответила Люба и опять стала читать медицину.
      — Вот это жалко! — сказал Никита, но Люба ничего не ответила ему.
      Никита представил себе в мысли больную, горячую Женю,  и, в сущности, он тоже мог бы ее искренне полюбить, если б узнал ее раньше и если бы она была немного добра к нему. Она тоже, кажется, прекрасная: зря он ее не разглядел тогда во тьме и плохо запомнил.
      — Я уже спать хочу, — прошептала Люба, вздыхая.
      — А поняли все, что прочитали-то? — спросил Никита.
      — Все чисто! Хотите, расскажу? — предложила Люба.
      — Не надо, — отказался Никита.
      — Вы лучше берегите при себе, а то я все равно забуду.
      Он подмел веником сор около печки и ушел к отцу.
      С тех пор он посещал Любу почти каждый день, лишь иногда пропуская сутки или двое, ради того, чтоб Люба поскучала по нем.
Скучала она или нет — неизвестно, но в эти пустые вечера Никита вынужден был ходить по десять, по пятнадцать верст, несколько раз вокруг всего города, желая удержать себя в одиночестве, вытерпеть без утешения тоску по Любе и не пойти к ней.

      У нее в гостях он обыкновенно занимался тем, что топил печь и ожидал, когда она ему скажет что-нибудь в промежуток, отвлекшись от своего учения по книге.
Каждый раз Никита приносил Любе на ужин немного пищи из столовой при мастерской крестьянской мебели; обедала же она в своей академии, но там давали кушать слишком мало, а Люба много думала, училась вдобавок еще росла, и ей не хватало питания.
В первую же свою получку Никита купил в ближней деревне коровьи ноги и затем всю ночь варил студень на железной печке, а Люба до полночи занималась с книгами и тетрадями, потом чинила свою одежду штопала чулки, мыла полы на рассвете и купалась на дворе в кадушке с дождевой водой, пока еще не проснулись посторонние люди.

      Отцу Никиты было скучно жить все вечера одному, без сына, а Никита не говорил, куда он ходит.
«Он сам теперь человек, — думал старик. 
— Мог же ведь быть убитым или раненным на войне, а раз живет — пусть ходит!»
      Однажды старик заметил, что сын принес откуда-то две белые булки.
Но он их сразу же завернул в отдельную бумагу, а его не угостил.
Затем Никита, как обычно, надел фуражку и пошел до полночи и обе булки тоже взял с собой.
      — Никит, возьми меня с собой! — попросился отец. 
      — Я там ничего не буду говорить, я только гляну…
 
     — Там интересно, — должно быть, что-нибудь выдающееся!
      — В другой раз, отец, — стесняясь, сказал Никита. 
      — А то тебе сейчас спать пора, завтра ведь на работу надо идти…

      В тот вечер Никита не застал Любы, ее не было дома.
Он сел тогда на лавочку у ворот и стал ожидать хозяйку.
Белые булки он положил себе за пазуху и согревал их там, чтоб они не остыли до прихода Любы.
Он сидел терпеливо до поздней ночи, наблюдая звезды на небе и редких прохожих людей, спешивших к детям в свои жилища, слушал звон городских часов на колокольне, лай собак по дворам и разные тихие, неясные звуки, которые днем не существуют.
Он бы мог прожить здесь в ожидании, наверно, до самой своей смерти.
      Люба неслышно появилась из тьмы перед Никитой.
Он встал перед ней, но она сказала ему: «Идите лучше домой», — и заплакала.
Она пошла к себе в квартиру, а Никита обождал еще снаружи в недоумении и пошел за Любой.
      — Женя умерла, — сказала Люба ему в комнате. 
      — Что я теперь буду делать?..
      Никита молчал.
Теплые булки лежали у него за пазухой — не то их надо вынуть сейчас, не то теперь уж ничего не нужно.
Люба легла в одежде на кровать, отвернулась лицом к стене и плакала там сама для себя, беззвучно и почти не шевелясь.
      Никита долго стоял один в ночной комнате, стесняясь помешать чужому грустному горю. Люба не обращала на него внимания, потому что печаль от своего горя делает людей равнодушными ко всем другим страдающим.
Никита самовольно сел на кровать в ногах у Любы и вынул булки из-за пазухи, чтобы деть их куда нибудь, но пока не находил для них места...

      — Давайте я с вами буду теперь! — сказал Никита.
      — А что вы будете делать? — спросила Люба в слезах.
Никита подумал, боясь ошибиться или нечаянно обидеть Любу.
      — Я ничего не буду, — отвечал он. 
      — Мы станем жить как обыкновенно, чтоб вы не мучились.
      — Обождем, нам нечего спешить, — задумчиво и расчетливо произнесла Люба. 
      — Надо вот подумать, в чем Женю хоронить, — у них гроба нету…
      — Я завтра его принесу, — пообещал Никита и положил булки на кровать.
      На другой день Никита спросил разрешения у мастера и стал делать гроб; их всегда позволяли делать свободно и за материал не высчитывали.
По неумению он делал его долго, но зато тщательно и особо чисто отделал внутреннее ложе для покойной девушки; от воображения умершей Жени Никита сам расстроился и немного покапал слезами в стружки.
Отец, проходя по двору, подошел к Никите и заметил его расстройство.
      — Ты что тоскуешь: невеста умерла? — спросил отец.
      — Нет, подруга ее, — ответил он.
      — Подруга? — сказал отец.
      — Да чума с ней!..
     
Дай я тебе борта в гробу поравняю, у тебя некрасиво вышло, точности не видать!

      После работы Никита понес гроб к Любе; он не знал, где лежит ее мертвая подруга.
      В тот год долго шла теплая осень, и народ был доволен.
«Хлебу вышел недород, так мы на дровах сбережем», — говорили экономические люди. Никита Фирсов загодя заказал сшить из своей красноармейской шинели женское пальто для Любы, но пальто уже приготовили, а надобности, за теплым временем, в нем все еще не было.
Никита по-прежнему ходил к Любе на квартиру, чтобы помогать ей жить и самому в ответ получать питание для наслаждения сердца.
      Он ее спрашивал один раз, как они дальше будут жить — вместе или отдельно.
А она отвечала, что до весны не имеет возможности чувствовать свое счастье, потому что ей надо поскорее окончить академию медицинских знаний, а там — видно будет
Никита выслушал это далекое обещание, но не требовал большего счастья, чем оно уже есть у него благодаря Любе, и он не знал есть ли оно еще лучшее, но сердце его продрогло от долгого терпения и неуверенности — нужен ли он Любе сам по себе, как бедный, малограмотный, демобилизованный человек.
Люба иногда с улыбкой смотрела на него своими светлыми глазами, в которых находились большие, черные, непонятные точки, а лицо ее вокруг глаз было исполнено добром.
      Однажды Никита заплакал, покрывая Любу на ночь одеялом перед своим уходом домой, а Люба только погладила его по голове и сказала: «Ну будет вам, нельзя так мучиться, когда я еще жива».
      Никита поспешил уйти к отцу, чтобы там укрыться, опомниться и не ходить к Любе несколько дней подряд.
«Я буду читать, — решал он, — и начну жить по-настоящему, а Любу забуду, не стану ее помнить и знать.
Что она такое особенное — на свете великие миллионы живут, еще лучше ее есть.
Она некрасивая!»
      Наутро он не встал с подстилки, на которой спал на полу.
Отец, уходя на работу, попробовал его голову и сказал:
      — Ты горячий: ложись на кровать!

      — Поболей немножко, потом выздоровеешь…
      — Ты на войне нигде не раненный?
      — Нигде, — ответил Никита.
      Под вечер он потерял память; сначала он видел все время потолок и двух поздних предсмертных мух на нем, приютившихся греться там для продолжения жизни, а потом эти же предметы стали вызывать в нем тоску, отвращение, — потолок и мухи словно забрались к нему внутрь мозга, их нельзя было изгнать оттуда и перестать думать о них все более увеличивающейся мыслью, съедающей уже головные кости.
Никита закрыл глаза, но мухи кипели в его мозгу, он вскочил с кровати, чтобы прогнать мух с потолка, и упал обратно на подушку: ему показалось, что от подушки еще пахло материнским дыханием — мать ведь здесь же спала рядом с отцом, — Никита вспомнил ее и забылся.
      Через четыре дня Люба отыскала жилище Никиты Фирсова и явилась к нему в первый раз сама.
Шла только середина дня; во всех домах, где жили рабочие, было безлюдно — женщины ушли доставать провизию, а дошкольные ребятишки разбрелись по дворам и полянам.
Люба села на кровать к Никите, погладила ему лоб, протерла глаза концом своего носового платка и спросила:
      — Ну что, где у тебя болит?
      — Нигде, — сказал Никита.
      Сильный жар уносил его в своем течении вдаль ото всех людей и ближних предметов, и он с трудом видел сейчас и помнил Любу, боясь ее потерять в темноте равнодушного рассудка; он взялся рукой за карман ее пальто, сшитого из красноармейской шинели, и держался за него, как утомленный пловец за отвесный берег, то утопая, то спасаясь.
Болезнь все время стремилась увлечь его на сияющий, пустой горизонт — в открытое море, чтоб он там отдохнул на медленных, тяжелых волнах.
      — У тебя грипп, наверно, я тебя вылечу, — сказала Люба. 
      — А может, и тиф!..

      —  Но ничего — не страшно!
      Она подняла Никиту за плечи и посадила его спиной к стене.
Затем быстро и настойчиво Люба переодела Никиту в свое пальто, нашла отцовский шарф и повязала им голову больного, а ноги его всунула в валенки, валявшиеся до зимы под кроватью.
Обхватив Никиту, Люба велела ему ступить ногами и вывела его, озябшего, на улицу.
Там стоял извозчик. Люба подсадила больного в пролетку, и они поехали.
      — Не жилец народ живет! — сказал извозчик, обращаясь к лошади, беспрерывно погоняя ее вожжами на уездную мелкую рысь.
      В своей комнате Люба раздела и уложила Никиту в кровать и укрыла его одеялом, старой ковровой дорожкой, материнскою ветхою шалью — всем согревающим добром, какое у нее было.
      — Зачем тебе дома лежать? — удовлетворенно говорила Люба, подтыкая одеяло под горячее тело Никиты. 
       — Ну зачем!..

    — Отец твой на работе, ты лежишь целый день один, ухода ты никакого не видишь и тоскуешь по мне…
      Никита долго решал и думал, где Люба взяла денег на извозчика.
Может быть, она продала свои австрийские башмаки или учебную книжку (она ее сначала выучила наизусть, чтобы не нужна была), или же она заплатила извозчику всю месячную стипендию…
      Ночью Никита лежал в смутном сознании: иногда он понимал, где сейчас находится, и видел Любу, которая топила печку и стряпала пищу на ней, а затем Никита наблюдал незнакомые видения своего ума, действующего отдельно от его воли в сжатой, горячей тесноте головы.
      Озноб его все более усиливался.
Время от времени Люба пробовала ладонью лоб Никиты и считала пульс в его руке.
Поздно ночью она напоила его кипяченой, теплой водой и, сняв верхнее Платье, легла к больному под одеяло, потому что Никита дрожал от лихорадки и надо было согреть его.
Люба обняла Никиту и прижала к себе, а он свернулся от стужи в комок и прильнул лицом к ее груди, чтобы теснее ощущать чужую, высшую, лучшую жизнь и позабыть свое мученье, свое продрогшее пустое тело.
Но Никите жалко было теперь умирать,  не ради себя, но ради того чтоб иметь прикосновение к Любе и к другой жизни,  поэтому он спросил шепотом у Любы, выздоровеет он или помрет: она ведь училась и должна знать.
      Люба стиснула руками голову Никиты и ответила ему:
      — Ты скоро поправишься…
 
     — Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить, а ты со мной сейчас… Никита пригрелся и уснул.
      Недели через три Никита поправился.
На дворе уже выпал снег, стало вдруг тихо повсюду, и Никита пошел зимовать к отцу; он не хотел мешать Любе до окончания академии, пусть ум ее разовьется полностью весь, она тоже из бедных людей.
Отец обрадовался возвращению сына, хотя и посещал его у Любы из двух дней в третий, принося каждый раз для сына харчи, а Любе какой бы то ни было гостинец.

      Днем Никита опять стал работать в мастерской, а вечером посещал Любу и зимовал спокойно; он знал, что с весны она будет его женой и с того времени наступит счастливая, долгая жизнь.
Изредка Люба трогала, шевелила его, бегала от него по комнате, и тогда — после игры — Никита осторожно целовал ее в щеку.
Обычно же Люба не велела ему напрасно касаться себя.
      — А то я тебе надоем, а нам еще всю жизнь придется жить! — говорила она. 
      — Я ведь не такая вкусная: тебе это кажется!..

     

Продолжение, здесь


Tags: Беллетристика., Библиотека
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments