Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

«Революционное чудовище»: понятие множества в философии Антонио Негри

 

4. КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ СТРУКТУРА

Негри определяет множество как «понятие имманенции», как «ансамбль сингулярностей»[22].
В политической мысли онтологическая реальность множества была объектом двойного идеологического смещения.


negri1

«Множества» - рассматриваемые в теориях естественного права как опасные проявления хаоса или войны, которые должны быть приведены к гражданскому состоянию, - либо инкорпорируются в понятие народа как трансцендентного конституционного суверена национальных государств, либо растворяются в негативно оцениваемом представлении о «массах», массовом обществе, механически собранном из индивидов, задействованных в серийном производстве.


В этом смысле массы являются коррелятом капитала, как народ - частью системы трансцендентного суверенитета, которая натурализируется идеологией, приписывающей народу и его этническому модусу - нации - некие естественные качества.
Народ репрезентирует единство, множества находятся вне репрезентации; народ образует социальное тело, тогда как множество - скорее «плоть жизни», ее могущество. Массы традиционно описываются как иррациональные силы, опасные в силу своей манипулируемости, множества же являются активным, организованным социальным агентом.
Понятие множества устраняет шантаж «страха масс», «тирании большинства», с помощью которого нас принуждают к принятию рабства. «В противоположность этому теория множества требует, чтобы субъекты говорили от своего имени, ее предмет - нерепрезентируемые сингулярности, а не индивиды-собственники»[23].
(По сути, союз художников по жизни! Аналитик)

Множество является классовым концептом, поскольку сингулярности продуктивны и включены в структуры трудовой организации.
С темпоральной точки зрения, они эксплуатируются в процессе производства через «диспозитив меры», с пространственной - в общем социальном поле как поле кооперации.
Но множество отличается и от понятия общественного класса.
Капитализм Нового времени разделяет множество на классы по критериям распределения богатства, выстраивающимся вдоль линий разделения общественного труда.
Сам концепт рабочего класса ограничен как с позиций производства, включая только индустриальных рабочих, так и с позиций общественной кооперации, охватывая лишь небольшую группу общественных работников - то, что раньше называлось «рабочей аристократией».
Закон стоимости распространяется на рабочий класс как собственников рабочей силы: поскольку трудящиеся выступают индивидами-собственниками, а не сингулярностями, их труд измерим.
Негри считает, что современное понятие пролетариата необходимо изменить, включив в него не только рабочий класс, но и «всех тех, кто находится в подчиненном положении, подвергается эксплуатации и трудится под властью капитала»[24].
(Понятное следствие, только вот у Маркса "пролетариат" - конкретная категория, полученная подведением под феномен труда абстракции "цель".
Потеря целеполагания "пролетариатом" и "капиталом" в их диалектическом истощении, приводящем к снятию, приводит к краху способ производства такого конечного целеполагания или такой ее исторической капиталистической формы. Аналитик)

Множества обнаруживаются как концептуальная возможность в силу двойного «онтологического» поворота, в ходе которого диспозитив меры превратился в проблему (постсовременная эксплуатация множеств не поддается измерению), а труд становится все более интеллектуальным и «аматериальным», аффективным, коммуникативным.
Множество определяется с точки зрения спинозистской «мощи» (
potentia): это пробуждающийся в эпоху постсовременности «революционный монстр»[25], Гаргантюа и Пантагрюэль, показавшие радость и полноту имманентной жизни.
«Сегодня нам нужны новые гиганты и новые монстры, - слагает свой гимн Негри, - которые могут соединить природу и историю, труд и политику, искусство и изобретение, чтобы показать новые силы, данные человеку с появлением всеобщего интеллекта, гегемонии нематериального труда, показать новые абстрактные энергии и практики множеств»[26].
(То есть, нужны новые Художники! Аналитик)

Определение множества как «плоти жизни» позволяет Негри ввести в концепцию множества понятие «плоти» М. Мерло-Понти.
Мерло-Понти определяет плоть как античный философский «элемент», или «стихию», бытия. Первичная материя множества - это плоть, т.е. общая субстанция активной жизни, в которой тело и интеллект совпадают и друг от друга неотделимы; однако, в отличие от Мерло-Понти, это не некая статичная феноменологическая данность - она определяется как производство.
Единство множества - не трансцендентно-диалектическое, это единство коллективной практики жизни.
Материалистически множество определяется также, как имя ансамбля физических тел.
Но и каждое тело также является множеством: «Пересекая множество, скрещивая множество с множеством, тела смешиваются, мутируют, гибридизируются; они подобны морским волнам, пребывая в вечном движении и изменении»[27].
Этот смысловой элемент направлен против новоевропейской «метафизики индивидуальности» - тело не может быть одно.
Отрицая множество, конституирующ
ee тело, эта метафизика отрицает множество как множество тел которые захвачены пространством эксплуатации, где их калечат, истощают, разрушают.

Негри развивает онтологию множества как онтологию общности (the common)[28]. Опыт общности, исключающий эксплуатацию и насилие приказа, представляется основанием и предпосылкой любого проявления человеческой продуктивности.
Общность как своего рода субстанция дана через следующие модусы: «языковое бытие», «бытие как производство субъективности», «биополитическое бытие»[29]. Язык - это первичная среда учреждения общности: «Когда живой труд и язык встречаются и определяют себя в качестве онтологической машины, воплощается тот опыт, который основывает общность»[30].
В своей реконструкции материализма Негри отказывается от трансцендирующего «понятия» (то есть, труда вообще и, в принципе, от субстанциональности! Аналитик), обращаясь к номиналистической традиции: когда знак относится к одной вещи, это имя, когда ко многим одновременно - это «общее имя» (
common name) для множества сингулярностей.
Производя общие имена - через событие именования в конкретном времени и телесно-материальном контексте (
kairos), - производят и общие вещи, умножая бытие сингулярностей. Язык как праксис не является просто формой выражения; это форма производства, модус бытия как общности.
(В принципе, перепевы "лингвистического поворота"! Аналитик).

В общности языка разворачивается производство субъективности, т.е. потребностей, аффектов, мыслей, желаний и действий.
«Биополитический» модус означает воспроизводство общности как таковой, воссоединение множества языковых актов и производства жизни.
Освобождение возможно только в результате Развития множества как общности, его самоутверждения как социального тела сингулярностей[31].
Онтологии общности Негри близко понимание «сообщества» Ж.-Л. Нанси, который говорит об «автаркии имманентности» в качестве его условия и о сингулярностях, его образующих. Однако для Нанси проблематична «основа коммунистического идеала», состоящего в том, что «человеческие существа определяется как производители, и в фундаментальном плане - как производители своей собственной сущности в форме труда или работы»[32].
(А если производится сущность, значит, подразумевается субстанциональность и колеблется само понятие "автаркии". Аналитик)

С точки зрения Негри можно было бы сказать, что «имманентность», по сути, и означает производство, или конституирующую силу, без чего «праздные», слабые сингулярности могут стать лишь объектом господства, если уже не являются скрытым его выражением.
(То есть, художник должен быть включен в производство, иначе он необнаружим, слаб как сингулярность! Аналитик).

5. МНОЖЕСТВО И ИМПЕРИЯ

«Империя» А. Негри и М. Хардта (2000) является сейчас активно читаемой поп-книгой, определенно выходящей за рамки сугубо академической теории, учитывая ее стремление стать еще и политическим событием, т.е. практическим действием[33].
Авторы восхищаются тандемом Делёз-Гваттари, участники которого рассматривали свои книги 70-х как «машины», «наборы инструментов», производящие этический эффект экзистенциального вовлечения в «не-фашистскую жизнь» (М. Фуко).
При этом Негри - сложный, эшелонированный мыслитель (предпосылки его мысли мы постарались по возможности реконструировать), а книга, написанная им совместно с Хардтом, с ее обилием ссылок и незатухающей полемикой, выступает настоящей междисциплинарной энциклопедией современных теорий.
«Империя» предлагает, безусловно, очень дерзкий «большой нарратив» -
horrible dictu, чуть ли не «первый великий теоретический синтез нового тысячелетия», как размашисто прорекламировал ее Ф. Джеймисон, да и сам ее резонанс в эпоху постструктуралистской микроскопии, отмечает Негри, весьма симптоматичен.
Текст выполнен как многоуровневая панорама анализов разной степени сложности: от политико-метафизической «революции имманентного» в новоевропейской истории до открытия множества; от биополитического производства до марксистского анализа империализма, мирового рынка, постколониальных исследований и негритыода; от истории идей международного права до разбора Американской конституции.
Мы в основном проследим общую линию этой книги, касающуюся понятия множества.

Авторы предлагают провоцирующее «общее имя» для нашего исторического момента.
«Империя»
обозначает новую форму глобального суверенитета со своими органами власти, порядками иерархий и политической стратегией «вмешательства во имя универсальных ценностей».
При этом национальный суверенитет не исчезает - скорее государства скрытым образом меняют свои функции, встраиваясь в разные уровни власти мировой «имперской машины». Она образует ряд страт: на высшем уровне располагается государство-гегемон США, "семерка" развитых держав; на среднем - транснациональные корпорации и большинство национальных государств; на нижнем - различные институты, представляющие глобальное гражданское общество (ООН, масс-медиа, неправительственные международные организации гуманитарного толка).

Как мы уже отмечали, Негри следует в русле анализа «микрофизики» и «биополитики» власти, предложенных в 70-е гг. М. Фуко и дополненных концепцией «общества контроля» Ж. Делёза.
Утверждается лишь, что у Фуко отсутствует анализ политэкономических подструктур, и постсовременный капитализм обозначается как «биополитическое производство» Дальнейший ход связан с почти диалектической фигурой, что не очень вяжется с имманентистской методологией Негри-Хардта.
Если Фуко, по сути, отрицал значимость «системы Суверен-Закон», этой «юридическо-дискурсивной» надстройки современного государства, лишь маскирующей капиллярную ткань микро-дисциплины и контроля со стороны некой позитивной власти, поддерживающей и производящей не что иное, как жизнь, - то Негри, напротив, считает, что за нынешней очевидностью биополитики скрывается некая новая форма суверенитета, смутные контуры которой обрисовываются подобно грозовым тучам над нашими головами.
Впрочем, эта метафора не вполне точна.
Имперский суверенитет абсолютно имманентен, он не «над» нами, а среди нас - в отличие от суверенитета национального государства, который охватывает все более нарастающий кризис.
Национальные государства, прежде всего США, сами подчиняются имперскому порядку.
Этот тезис также напоминает фукианскую ревизию Маркса, когда Фуко говорил о том, что господствующий класс подчиняется биополитической власти в первую очередь. (Почему ревизия? Маркс так и считал, а иначе невозможно мирное снятие каритализма, чего Маркс никогда не утверждал и в Предисловии к Капиталу он именно так и обращвется к властьимущим: "Овладейте законом развития общества или Революция, которая вас сметет"! Аналитик).

Наиболее очевидным проявлением имперской власти на данный момент является «гуманитарная интервенция», постоянно сдвигающая границы Империи.
Сначала на проблемной территории национального суверенитета в игру вступает передовой отряд «морального вмешательства»: всевозможные неправительственные организации и международные СМИ вроде
CNN, которые занимаются символическим производством «врага Империи» - он конструируется как сила, подрывающая универсальные ценности. Экономически логика вмешательства заключается в навязывании рынка, который подчинен финансовой системе Империи (МВФ, клубы кредиторов).
Затем может возникнуть ситуация прямого военного вмешательства: война объявляется от имени всего «свободного мира», т.е. новый суверенитет не локализован в национальном государстве (например, в США - они лишь занимают привилегированное положение), и право на объявление войны является классическим признаком манифестации суверенитета[34].

Именно поэтому, кажется, авторы выбрали имя «Империя» для обозначения глобальной ситуации.
Уже у древнеримского историка Полибия империя понималась как политическая субстанция, непрерывно расширяющая свои границы.
Однако в отличие от древнего, постсовременный имперский суверенитет не локализован в некой трансцендентном центре, он дискретен и виртуален, хотя эффекты его действия вполне реальны, более того - у него нет внешней границы[35].
Его инфраструктура - имманентное «биополитическое производство» позднего капитализма, которое не нуждается в устаревшей логике трансцендентного суверенитета государя или народа, ибо полагается на средства всепроникающего контроля; капитал полностью реализует потенциал своих отношений с государством.
Общество контроля и виртуальный наднациональный суверенитет образуют политическую конструкцию постсовременности.
Административными технологиями Империи являются: включение (в противовес старому исключению), дифференциация (в противоположность прежней дисциплинарной унификации) и управление (как постоянная обратная связь).
Империя включает всех независимо от расы, национальности, происхождения.
С другой стороны, она постоянно производит мелкие различия, вариации, которыми стремится заменить прежние ключевые антагонизмы[36].

Множества в этой системе занимают центральное место - они непосредственно противостоят Империи.
В отличие от прежних политических порядков, они не находятся в диалектическом противоборстве: и множества, и Империя расположены в глобальном плане имманенции.
В структуре производства капитал и рабочая сила также неопосредованы - они находятся в прямой конфронтации друг с другом.
Современный труд все более интеллектуализируется, орудием работника становится его собственный мозг.
Капитал оказывается чистым «паразитом», поскольку он не вмешивается в процесс труда, не инвестирует в орудия производства, а лишь захватывает произведенную стоимость[37]. Империя зависима от множеств, она образуется как реакция на их высвобождение в революциях
XX в.: это «перевернутый образ множеств» - она так же имманентна и гетерогенна.

С этими базовыми условиями Негри и Хардт связывают перспективу освобождения.
Множества самодостаточны, автономны, им не нужно искать внешние средства для того, чтобы стать политическим субъектом; Империя, построенная по тому же принципу имманентности и различия, не может полностью удержать и связать их могущество. Восстановление жизни, некогда открытой имманентности, авторы называют «гуманизмом после смерти человека», отказом от трансцендентного образа Человека, который также встроен в аппарат захвата, контролируя наши возможности.
Трансформации, связанные с угасанием трансцендентного образа человека, Негри называет «антропологическим исходом» (
exodus), не исключая и отказа от прежних телесных форм, которые ассоциируются со старыми формами власти и подавления.
Масштабные миграционные потоки современного мира тоже служат разновидностью «исхода» и манифестацией пробуждающейся силы подвижных в своей основе множеств.
В этой связи Негри и Хардт говорят о  необходимости формирования «материальной мифологии разума» как мифологии «Града Земного» - противостоящей старому августинианскому «Граду Божьему», - символической и образной артикуляции, выражающей онтологию множества, организующей ее силу и дающей ей телеологию.

 
Окончание текста дальше.

 


Tags: Методология, Методология марксизма, Негри
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments