Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Славой Жижек: «Не волнуйтесь, катастрофа обязательно произойдет»

Окончание текста.

— Как вам известно, в сегодняшней России мы непосредственно сталкиваемся с насилием, оправданным и узаконенным религиозной идеологией.
Можно сказать, что если Церковь есть, то все дозволено тем, кто у власти.
К примеру, вы рассуждали о судье Сыровой, заявившей, что девушки из Pussy Riot нарушили все писаные и неписаные правила.




Мне хотелось бы развить этот любопытный момент и расспросить вас о непристойности, нарушении и их связи с правилами и законом.
Каким был бы наш марксистский, фрейдистский, лакановский или гегельянский ответ Сыровой?
Где реальные преступники?

Явно не в тюрьме?


— Мой основной тезис прост и, как мне кажется, универсален: любой правовой порядок (или любой эксплицитно нормативный порядок) должен опираться на комплексную «рефлексивную» систему неформальных правил, которые говорят нам, как мы должны относиться к явным нормам, как их применять: в какой степени мы должны исполнять их буквально, как и когда нам разрешается, даже рекомендуется, ими пренебрегать и т.д., — и это сфера обычая.
Знать обычаи общества означает знать метаправила, знать, как следует применять явно прописанные нормы: когда их использовать или не использовать; когда нарушать; когда отказываться от предлагаемого; когда мы в действительности обязаны что-то сделать, но должны делать вид, что это наш свободный выбор (пример такого обычая — потлач). Допустим, вежливое предложение, которое делается с расчетом на то, что его не примут: согласно обычаю, следует отказаться от такого предложения, и те, кто его примет, совершат вульгарную оплошность.
То же самое касается многих политических ситуаций, в которых выбор предоставляется на условии, что мы сделаем правильный выбор: нам торжественно напоминают, что мы можем отказаться, — но от нас ожидается, что мы отвергнем это предложение и с энтузиазмом согласимся.
Со многими сексуальными запретами ситуация противоположная: явное «нет» в действительности функционирует как неявное предписание «можно, но осторожно!».

Одна из стратегий «тоталитарных» режимов заключается в том, чтобы установить уголовные правовые нормы настолько строгие, что, если понимать и применять их буквально, в чем-то виноватыми оказываются все, но затем воздержаться от их полного применения.

Таким образом, режим может выглядеть милосердным («Если бы мы захотели, мы могли бы всех вас арестовать и осудить, но не бойтесь, мы добрые...») и в то же время обладает рычагом постоянного давления на своих подданных («Особо не заигрывайтесь, не забывайте, что в любой момент мы можем...»).
В бывшей Югославии действовала печально известная 133-я статья Уголовного кодекса, которую всегда можно было использовать для судебного преследования писателей и журналистов — преступлением становился любой текст, который представлял достижения социалистической революции в ложном свете или мог вызвать напряжение и недовольство общественности за то, как в нем раскрываются политические, социальные и другие темы... эта последняя категория, очевидно, не только бесконечно гибка, но и чрезвычайно удобно отсылает сама к себе: разве тот факт, что к вам имеют претензии власти, сам по себе не означает, что вы «вызываете напряженность и недовольство общественности»?
Помню, в те годы я спросил одного словенского политика, как он оценивает эту статью, — он только улыбнулся и, подмигнув, сказал мне: «Ну, должен же у нас быть способ держать в узде тех, кто нас раздражает...»
Эта избыточность, потенциальная виновность вообще всех (что бы вы ни делали, это может быть сочтено преступлением) и милосердие (то, что вам разрешают мирно жить свою жизнь, не является ни доказательством, ни следствием вашей невиновности, но свидетельством милосердия, благости, мудрости власть имущих) — «тоталитарные» режимы по определению режимы милосердия, терпимости к нарушениям закона, поскольку при том, как они регулируют жизнь общества, нарушение закона (коррупция, мошенничество) становится условием выживания.

Проблемы во время хаотичных постсоветских лет правления Ельцина в России можно обрисовать так: хотя законодательные нормы были известны (и не слишком отличались от принятых в Советском Союзе), распалась сложная сеть неявных, неписаных правил, на которой держалась вся социальная система.
Скажем, если в Советском Союзе вы хотели получить более качественное лечение, новую квартиру, если у вас были жалобы против властей, если вас вызвали в суд, если вы хотели, чтобы вашего ребенка приняли в лучшую школу, если директору завода было необходимо сырье, которое не доставили вовремя государственные подрядчики, и так далее и тому подобное, то все знали, что реально надо сделать, к кому обратиться, кому дать взятку, что сделать можно и что нельзя.
После распада советской власти один из самых неприятных аспектов повседневной жизни простых людей заключался в том, что эти неписаные правила оказались в основном размыты.
Люди просто не знали, что делать, как на что реагировать, как относиться к формальным правовым нормам, какие правила можно игнорировать, как работает система взяток и т.п. Одна из функций организованной преступности состояла в том, чтобы обеспечить своего рода эрзац-законность: если вы владели малым бизнесом и клиент был должен вам деньги, вы обращались к своему мафиозному покровителю, и он уже решал эту проблему, так как правовая система на тот момент была неэффективна.
Стабилизация в период правления Путина в основном сводится к вновь созданной прозрачности этих неписаных правил: теперь людям в целом снова известно, как надо вести себя и реагировать в сложной паутине социальных взаимодействий.

Таким же образом можно возразить на популярный и, казалось бы, убедительный ответ тем, кто обеспокоен пытками заключенных, подозреваемых в терактах: «А что такого? Правительство США теперь (практически) открыто признает, что не только они практиковали пытки все это время, но и все остальные государства практиковали и практикуют, — во всяком случае, мы не лицемерим».
На это можно возразить простым встречным вопросом: «Если высокопоставленные представители США имеют в виду лишь сказанное, почему тогда они вообще говорят нам об этом?
Почему бы им просто не продолжать эту практику тихо и без лишнего шума, как это происходило до сих пор?»

Человеческой речи свойственен несокращаемый разрыв между заявляемым содержанием и самим актом высказывания: «Вы утверждаете то-то, но почему вы сообщаете нам это именно сейчас?»
Вообразите себе супругов, которые живут вместе с негласной договоренностью, что можно иметь связи на стороне, но держать их в секрете.
Если муж внезапно открыто расскажет жене о текущем романе, она (с полным на то основанием) впадет в панику: «Если это всего лишь интрижка, то почему ты рассказываешь мне о ней?
Должно быть, это нечто большее!»
Акт публичного сообщения о чем-то никогда не нейтрален, он влияет на само содержание сообщаемого.
Или более распространенный случай: мы все знаем, что вежливым способом дать понять, что выступление кого-то из наших коллег было глупым и скучным, является сказать: «Это было интересно».
Поэтому, если вместо этого мы вдруг скажем нашему коллеге открыто «Это было скучно и глупо», совершенно логично, что он изумится и спросит: «Но если вам показалось это скучным и глупым, почему вам было просто не сказать, что было интересно?»
Бедный коллега совершенно справедливо воспринял бы более прямолинейное заявление как означающее нечто большее, не рядовой комментарий по поводу качества его выступления, а выпад против него самого.

Здесь находится «сердце тьмы» обычаев.
Вспомним многочисленные случаи педофилии, которые сотрясли католическую церковь: когда ее представители настаивают, что эти случаи, хоть и плачевные, являются внутренним делом церкви, и усиленно противятся полицейскому расследованию, они отчасти правы. Педофилия католических священников не касается только лишь тех лиц, которые в силу случайных причин своей личной истории, не имеющих никакого отношения к церкви как институции, выбрали профессию священника; это явление затрагивает католическую церковь как таковую, вписано в само ее функционирование как социально-символического института. Оно относится не к «частному» бессознательному конкретных лиц, но к «бессознательному» самого этого учреждения: оно происходит не потому, что это учреждение должно приспосабливаться к патологическим реалиям либидинозной жизни, чтобы выжить, а потому, что этой институции необходим такой процесс для воспроизведения себя.
Можно себе представить «нормального» священника, не педофила, который после долгих лет службы все-таки оказывается замешан в педофилии, потому что сама логика институции подталкивает его к этому.
Институциональное Бессознательное устанавливает непристойную скрытую изнанку, которая, именно будучи скрытой, поддерживает существование общественного института.
(В армии эта изнанка заключается в непристойных сексуализированных ритуалах дедовщины, которые поддерживают групповую солидарность.)
Другими словами, неверно думать, что в силу банального конформизма церковь пытается замять щекотливые педофильские скандалы; защищая себя, церковь защищает свой глубочайший непристойный секрет.
Отождествление себя с этой тайной стороной — ключевая составляющая самой идентичности христианского священника: если священник серьезно (а не только риторически) осуждает эти скандалы, он тем самым исключает себя из церковного сообщества, он перестает быть «одним из нас» (точно так же, как гражданин города на юге США в 1920-х годах, сдавший Ку-клукс-клан полиции, исключил бы себя из общины, так как предал бы ее фундаментальную солидарность).
Следовательно, ответ на сопротивление церкви должен состоять не только в том, что педофилия — уголовное преступление и отказ помогать в расследовании этих случаев является соучастием; но еще и в том, что церковь как таковая, как институт, должна быть изучена следствием на предмет того, каким образом она систематически создает условия для таких преступлений.

— Как говорит Кафка в одной из своих притч, есть что-то болезненное в том, чтобы следовать законам, которых мы не знаем, или законам, не нами установленным. Особенно неприятно, когда правовая система установленного порядка с его писаными и неписаными правилами сама по себе является условием совершения преступления. Как вы думаете, нужна ли нам революция?
Произойдет ли она?
И самый трудный вопрос — что нам делать после революции?

— Тотальность глобального капитализма приближается к нулевой точке, после которой ничто уже не сможет идти как прежде — в отношении экологии, биогенетики, интеллектуальной собственности и т.д.
Истинной утопией является не революция, а мир, в котором все будет продолжаться в том же духе, как сейчас.
Вопрос не в том, нужна ли нам революция, но в том, как именно все изменится.
Если мы ничего не сделаем, мы окажемся в новом авторитарно-капиталистическом мире, признаки которого все более и более заметны везде, не только в Китае.
Невозможно сказать, каким будет это изменение.

2011 год был годом опасных мечтаний, годом возрождения радикальной освободительной политики по всему миру.

Теперь, год спустя, каждый день приносит новые доказательства того, насколько хрупким и непоследовательным было это пробуждение.
Разные грани ситуации демонстрируют все те же признаки истощения: энтузиазм «арабской весны» погряз в компромиссах и религиозном фундаментализме;
Occupy Wall Street упускает момент до такой степени, что — хороший пример «хитрости разума» (термин Гегеля. — Ред.) — полиция, разгоняющая протестующих из парка Зукотти и других мест, где базировалось движение, не может не выглядеть как «несчастье, обернувшееся благодеянием», маскирующее окончательную потерю импульса.
И по всему миру то же самое: маоистов в Непале, кажется, переиграли реакционные роялистские силы;
«боливарианский» эксперимент в Венесуэле все дальше деградирует в каудильо-популизм... Что же нам делать в такие депрессивные времена, когда мечты, кажется, обернулись крахом? Неужели единственный выбор, который у нас есть, — это выбор между ностальгически-нарциссической памятью о возвышенных, восторженных моментах и цинично-реалистичным объяснением того, почему попытки кардинально изменить ситуацию были обречены на провал?

2011 год был годом опасных мечтаний, годом возрождения радикальной освободительной политики по всему миру.

Первое, что нужно констатировать, — совершается подспудная работа недовольства: гнев накапливается, и новая волна восстаний неминуема.
Странное и неестественное относительное спокойствие весны 2012 года все больше и больше нарушается растущей напряженностью, говорящей о новых грядущих взрывах. Ситуация зловещая из-за всепроникающего чувства застревания, заблокированности: нет видимого выхода, а правящая элита явно теряет способность управлять.
Еще более тревожащей делает ситуацию тот очевидный факт, что демократия не работает: после выборов в Греции и в Испании напряжение не снизилось.
Как интерпретировать знаки этой ярости?
В своем проекте «Аркады» Вальтер Беньямин цитирует французского историка Андре Монглона: «Прошлое оставило свои изображения в литературных текстах, изображения, сравнимые с теми, что создает свет на фоточувствительной пластине.
Лишь в будущем может найтись раствор, активный настолько, чтобы качественно проявить эти “поверхности”».
События, подобные Occupy Wall Street, «арабской весне», демонстрациям в Греции и Испании и др., должны рассматриваться как такие знаки из будущего.
Другими словами, мы должны развернуть на 180 градусов обычную перспективу историзма, то есть понимание события исходя из его контекста и генезиса.
Радикальный освободительный взрыв не может быть понят таким способом.
Вместо того чтобы анализировать эти события как часть континуума прошлого/настоящего, мы должны привнести перспективу будущего, то есть мы должны анализировать их как ограниченные, искаженные (иногда даже извращенные) фрагменты утопического будущего, которое дремлет в настоящем как его скрытый потенциал.
По словам Делеза, у Пруста «люди и вещи занимают место во времени, несоизмеримое с тем местом, которое у них есть в пространстве»: вот пресловутое печенье «мадлен» здесь в пространстве, но это не его настоящее время.
Аналогичным образом следует освоить искусство узнавать из ангажированной субъективной позиции элементы, которые находятся здесь, в нашем пространстве, но чье время — освобожденное будущее, будущее коммунистической идеи.

Тем не менее, хотя следует учиться искать подобные знаки будущего, нужно также понимать, что то, что мы делаем сейчас, станет «читаемым», только когда будущее настанет, так что мы не должны возлагать слишком большие надежды на отчаянный поиск «ростков коммунизма» в современном обществе.
Знаки из будущего не конститутивны, но регулятивны в кантовском смысле; их статус субъективно опосредован, т.е. они не различимы ни при каком нейтральном, «объективном» изучении истории, но лишь при условии вовлеченности — следование им остается экзистенциальным пари в паскалевском смысле слова.
Знаки коммунизма из будущего — это знаки из возможного будущего, которое станет реальным, только если мы будем следовать этим знакам: другими словами, это знаки, парадоксальным образом предваряющие то, знаками чего они являются.

Времена «реально существующего коммунизма» позади: мы не можем больше притворяться, что (или действовать, как если бы) истина коммунизма доступна всем, что ее возможно подвергнуть нейтральному и рациональному историческому анализу.
Нет коммунистического «большого Другого», нет высшей исторической необходимости или телеологии, которые могли бы направлять и легитимизировать наши действия.
В такой ситуации либертины сегодняшнего дня (постмодернистские скептики историзма) процветают, и единственный способ противостоять им — т.е. утверждать измерение События (вечной Истины) в нашей эпохе возможного — заключается в практике своего рода коммунизма absconditus (скрытого, непознанного. — Ред.): коммунизм наших дней определяется «доктриной» (теорией), которая позволяет ему распознать в «чуде» в его современном варианте — скажем, в неожиданном социальном взрыве, когда толпа не прекращает бушевать на площади Тахрир, — его коммунистическую природу, прочитать это как знак из (коммунистического) будущего.
(Для либертина, конечно, такое событие остается беспорядочным результатом социальных фрустраций и иллюзий, взрывом, вероятно, ведущим к еще худшей ситуации, чем та, реакцией на которую он стал.)
И, опять же, это будущее не «объективно», оно наступит только в результате субъективной приверженности, направленных действий.

Может быть, нам стоит поменять местами обычные упреки насчет того, чего мы хотим и чего не хотим: в целом ясно, чего мы хотим (в долгосрочной перспективе, по крайней мере), но на самом ли деле мы знаем, чего мы не хотим, т.е. от чего из наших нынешних «свобод» мы готовы отказаться?
Именно в этом мы должны решительно оставаться гегельянцами — гегелевская открытость к будущему негативна.
Его подход сформулирован в отрицательных/ограничительных утверждениях наподобие знаменитого «никто не может опередить свое время» в его «Философии права». Невозможность напрямую брать что-то из будущего основывается на самом факте обратной силы, который делает будущее априори непредсказуемым: мы не можем вскочить себе на плечи и увидеть себя «объективно», так, как мы вписываемся в структуру истории, ткань которой снова и снова перекраивается задним числом.

Для левого движения начался период глубокого кризиса — тень ХХ века до сих пор висит над ним, и поражение в полном объеме еще им не признано.
В годы процветающего капитализма левым было легко играть в Кассандру, предупреждая, что процветание основано на иллюзиях, и предрекая будущие катастрофы.
Теперь экономический спад и социальная дезинтеграция, которых ждали левые, произошли, протесты и бунты нарастают по всему миру — но бросается в глаза отсутствие какого-либо последовательного ответа левых на эти события, хоть какого-то проекта, как трансформировать островки хаотического сопротивления в позитивную программу социальных перемен.
«Когда и если национальная экономика окажется в кризисе в текущем заклинившем глобальном порядке, что хоть кто-нибудь может сказать — и не в шутку — о “социализме в отдельно взятой стране” или даже об “отчасти отделившемся псевдонациональном государстве с капитализмом, не основанном на финансовом капитале”?»
Тимоти Джеймс Кларк видит причину этой неспособности действовать в «футурализме» левого движения, в его ориентации на будущее радикального освобождения.
В силу этой фиксации левые обездвижены «идеей, что они должны тратить время, переворачивая внутренности настоящего в поисках признаков катастрофы и спасения», т.е. они по-прежнему исходят из идеи «армии терракотовых воинов, ожидающих момента выхода из гробницы императора».

Следует признать наличие доли истины в этом упрощающем мрачном видении, которое, кажется, подрывает саму возможность надлежащего политического События.
Может быть, мы должны действительно отказаться от мифа о Великом Пробуждении — моменте, когда если не старый рабочий класс, то новый альянс обездоленных, многочисленный или не очень, соберет свои силы и осуществит решающее вмешательство. Вся история (радикальных) левых, вплоть до Хардта и Негри, окрашена этой позицией ожидания Момента.
После описания различных форм сопротивления Империи «Множество» Хардта и Негри заканчивается мессианским пассажем — указанием на великий Разлом, момент Решения, когда движение множеств будет пресуществлено во внезапное рождение нового мира: «После этого долгого периода насилия и противоречий, глобальной гражданской войны, коррупции имперской биоэнергетики и бесконечного труда биополитических множеств невероятное скопление недовольства и предложений по реформе должно в какой-то момент быть преобразовано сильным событием, радикальным мятежным требованием».
На этом месте ожидаешь минимального теоретического определения этого разлома, однако дальше следует опять уход в философию: «Философские книги, подобные этой, однако, не место, чтобы оценивать, является ли время революционных политических решений неизбежным».
Хардт и Негри меняют здесь тему слишком быстро: конечно, нельзя просить их предоставить подробное эмпирическое описание Решения, перехода к глобальной «абсолютной демократии», к множеству, которое правит само; однако что, если этот мотивированный отказ участвовать в псевдоконкретных футуристических прогнозах маскирует неотъемлемый умозрительный тупик, невозможность?
То есть, конечно, следует ожидать описания условной структуры этого качественного скачка, перехода от множеств, сопротивляющихся верховной власти, к множествам, напрямую управляющим собой.

Итак, что произойдет, если мы радикально отречемся от этой позиции эсхатологического ожидания?
Кларк делает вывод, что приходится принять трагическое видение (социальной) жизни: нет никакого (большого и яркого) будущего, «тигр» страданий, зла и насилия никуда не денется, и в таких условиях единственной разумной политикой становится умеренная, которая пытается удержать монстра: «Политика, фактически направляемая, шаг за шагом, неудача за неудачей, на предотвращение того, чтобы тигр вырвался на свободу, будет самой умеренной и самой революционной в человеческой истории».
Такая политическая практика вызовет жестокий ответ власть имущих и ликвидирует «границу между политической организацией и вооруженным сопротивлением».
Опять же, доля истины в этом предложении та, что зачастую стратегически хорошо подготовленное и точное «умеренное» требование может привести к глобальной трансформации — вспомним «умеренную» попытку Горбачева реформировать Советский Союз, приведшую к его распаду.
Но неужели это все, что нужно сказать (и сделать)?

Во французском языке есть два слова «будущее», для которых нет прямых аналогов в английском: futur и avenir.
Futur означает будущее как продолжение настоящего, как полную реализацию уже существующих тенденций; а avenir больше указывает на радикальный скачок, разрыв с настоящим — то, что грядет — не только то, что случится.
Скажем, в текущей глобальной апокалиптической ситуации окончательным горизонтом «будущего» становится то, что Жан-Пьер Дюпюи называет мрачной и безысходной «неподвижной точкой»: нулевая точка экологического распада, глобального экономического и социального хаоса — даже если ее достижение откладывается на неопределенный срок, эта нулевая точка становится виртуальным «аттрактором», к которому стремится наша реальность, предоставленная сама себе.
Борьба с катастрофой требует действий, которые прерывают этот дрейф к катастрофической «неподвижной точке» и принимают на себя риск породить некое радикальное Другое в «грядущем».
Отсюда двусмысленность лозунга «будущего нет»: на более глубоком уровне он не означает закрытости, невозможности изменения, но то, к чему мы должны стремиться, — вырваться от катастрофического «будущего», тем самым открыв пространство для чего-то Нового в «грядущем».

На основании этого различения мы можем увидеть, в чем состояла проблема Маркса (а также левых ХХ века): не в том, что Маркс был слишком утопическим в своей коммунистической мечте, но в том, что его коммунизм был слишком «будущным».
Слова Маркса о Платоне (что «Республика» Платона была не утопией, а идеализированным образом существующего древнегреческого общества) применимы и к самому Марксу: то, что Маркс задумывал как коммунизм, оставалось идеализированным образом капитализма, капитализмом без капитализма, т.е. расширенным воспроизводством без прибыли и эксплуатации.
Вот почему мы должны вернуться от Маркса к Гегелю, к гегелевскому «трагическому» видению социального процесса, где нас не ведет никакая скрытая телеология, где каждое вмешательство — прыжок в неизвестное, где результат всегда подрывает наши ожидания.
В чем мы можем быть уверены — так это в том, что существующая система не может воспроизводить себя до бесконечности: что бы ни пришло следом, оно уже не будет нашим «будущим».
Новая война на Ближнем Востоке, экономический хаос или неслыханная экологическая катастрофа могут быстро поменять основные координаты нашего неприятного положения. Мы должны полностью взять на себя эту открытость, нащупывая путь лишь по неоднозначным знакам из будущего.

Перевод с английского Марии Пономаревой

P.S.
1. Текст Жижека и конструктивен и растерян.
Это понятно, поскольку революционную лямку взваливает на себя достаточно сытый и успешный академический профессор, не имеющий опыта реальной Ненависти.
Поэтому борьба с Гедонизмом определяет его горизонт видения Мира и социального субъекта .
И в этом его Правда и его Право.
Правда и Право Мажорика (в этом нет ничего обидного, посольку это атрибут всякой элиты, конституирующейся в социальных и физиологических абстракциях).

2. С другой стороны, Жижек несколько проталкивает теорию марксизма по направлению, указанному Бадью, пытаясь приправить его теоретический суп из "События", "Двойки-Тройки-Единицы", "Будущего без детерминации Прошлым" и прочего, перцем Фрейда-Лакана, чего сам Бадью не делал и не делает и от чего отказался и Лаклау.

3. Поучительная статья теоретика "марксизма" немного хлебнувшего горечи Практики и захлебнувшегося в ней собственным интеллектуальным говном и интеллигентной немочью, переведенная и переданная к тому же переводчиком абсолютно кастрированным в понимании сути той напряженности философского, которое пытался воплотить Жижек в поле своей мысли.
Можно сказать, что мы прослушали Пономаревскую песню кастрированного Жижека :)

4. Можно так же сказать, что само содержание материала, которое выудила из карманов Жижека Мария Пономарева, испытывая Славоя на философскую прочность, показывает беспомощность группы "Что делать?" в части его теоретического и философского крыла.
Те темы, в которых Жижек действительно явил что-то новое: Революционная практика и Революционная теория, оказались лиши слегка затронуты, поскольку они далеки от понимания и интересов самой госпожи Пономаревой и на первый план было выпучено еще одно мнение еще одного авторитета по текущему моменту в России, которое, не имея под собой обосновательной теоретической силы, превратилось в очередную умную болтавню кое о чем со стороны еще одного внешнего наблюдателя.

Аналитик.


Tags: Жижек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 8 comments